Многие слышали про термин «стокгольмский синдром» — именно с помощью него часто объясняют, почему заложники могут начать испытывать симпатию к тем, кто их захватил, а жертвы абьюза — к своим мучителям. Однако мало кто знает, что этот термин придумал психиатр, ни разу не пообщавшийся с женщиной, которой он поставил такой «диагноз». Эта история началась с ограбления банка — а закончилась романом одной из заложниц с преступником. И все было не так просто, как кажется на первый взгляд. «Холод» рассказывает историю преступления, породившую один из самых опасных психологических мифов.
Утром 23 августа 1973 года жительница Стокгольма, 23-летняя Кристин Энмарк пришла на работу в крупный государственный банк в центре города.
Все было как обычно. Около 10 утра Кристин остановилась поболтать с коллегой, который ей нравился. И вдруг через главный вход в банк вбежал какой-то человек, и тут же раздался оглушительный грохот — это была автоматная очередь.
Грабитель закричал: «Вечеринка начинается!» Некоторые люди успели выбежать на улицу, другие стали ложиться на пол. Кристин постаралась спрятаться под столом — она просто не могла поверить в происходящее. Позже она говорила: «Мне казалось, подобное происходит только в Америке».
Грабитель выглядел своеобразно: он был в женском парике, игрушечных очках и с крашеными усами. Вел он себя тоже необычно — Кристин описывала его как нервного и «дерганого». Позже предполагали, что он был под воздействием наркотиков.
Вскоре в помещении появился полицейский инспектор. Грабитель заметил его и снова выстрелил. Злоумышленник попал полицейскому в руку. Стало ясно: любое неосторожное действие может привести к ранениям и жертвам.
Наконец грабитель озвучил свои требования. Во-первых, он хотел три миллиона шведских крон — это как около 200 миллионов рублей сегодня.
Во-вторых, он потребовал, чтобы к нему из тюрьмы привезли его знакомого, заключенного Кларка Улофссона. Это был известный преступник, про которого часто писали в шведских газетах. Его нередко называли «королем побегов», потому что он виртуозно сбегал от полицейских.
В-третьих, нападавший хотел получить оружие и автомобиль, а также чтобы им с Кларком Улофссоном позволили уехать, взяв с собой заложниц, — таким образом он хотел гарантировать, что полиция не будет стрелять по автомобилю.
Злоумышленник размахивал своим пистолетом-пулеметом, постоянно грозился выстрелить и был очень взбудоражен. Он дал понять: если его требования не выполнят, то в ближайшее время кто-то из пленников погибнет.
На улице собрались толпы журналистов. Через окна они видели, как грабитель размахивает оружием, направляет его то на пленников, то на полицейских переговорщиков.
В итоге полиция, загнанная в угол, выполнила одно из требований — преступнику принесли часть денег. После этого он разрешил людям, лежащим на полу, подняться и уйти, а в банке оставил лишь трех заложниц. Среди них оказалась и Кристин.
Несмотря на напряженную ситуацию, в какой-то момент у пленниц появился шанс сбежать. Одна из женщин по имени Биргитта попросилась в туалет — и грабитель разрешил ей пойти туда без присмотра. По дороге она увидела, что в коридоре за пределами банковского зала собралась целая группа полицейских. Она могла бы пойти к ним, и ее бы вывели через запасной выход. Но Биргитта боялась: если она не вернется, злоумышленник застрелит двух ее коллег.
Она пришла обратно, и после нее Кристин тоже пошла в туалет — и тоже увидела этот коридор, через который можно было уйти. Но и она вернулась к преступнику.
Сама Кристин позже говорила: ей просто было слишком страшно, чтобы бежать, — а еще она не могла допустить мысли, что из-за нее убьют других заложниц. Они были вместе в этой беде, и у них возникло чувство общности и ответственности друг за друга.
Вскоре в банк наконец-то доставили Улофссона. Впоследствии он рассказывал, что был сильно удивлен всем происходящим и даже не сразу понял, что это за грабитель потребовал вытащить его из тюрьмы.
Изначально полицейские вообще не хотели идти на поводу у злоумышленника и привозить к нему известного преступника. Но на кону были жизни заложников. Кроме того, полицейские подумали, что Улофссон может даже оказаться им полезен. По дороге в банк они просили его помочь убедить бандита сдаться и обещали, что за это ему сократят оставшийся срок.
Однако, прибыв на место, Улофссон повел себя не совсем так, как рассчитывала полиция. Он действительно стал выступать в роли переговорщика, только на стороне преступника. Вместо того чтобы уговорить того сдаться, Улофссон его обнял и тут же вместе с ним стал требовать, чтобы им предоставили деньги и автомобиль.
Он также стал хозяйничать в банковском помещении, осмотрел все закоулки и нашел еще одного спрятавшегося человека, который там сидел с самого утра, — это был банковский сотрудник по имени Свен. Его решили тоже оставить в качестве заложника — так что теперь пленников было четверо.
Полиция по-прежнему медлила и не привозила остальную часть выкупа. Тем временем на соседнем здании уже расположились снайперы. Так что преступники решили переместиться в банковское хранилище — небольшое помещение без окон, где было проще контролировать вход.
Так шестеро людей — двое бандитов и четверо пленников — забаррикадировались в маленькой комнате, со всех сторон окруженные полицией.
Они даже не представляли себе, что в течение следующих нескольких дней войдут в историю, а их плен породит один из самых вредных мифов про психологию.
Странное поведение заложников
Как только в Швеции стало известно о захвате банка, в центр города стянулись полиция и журналисты. Телевизионщики вели репортажи с места событий, и вся страна прилипла к экранам. Тиражи газет взлетели, а толпы людей сутками дежурили недалеко от банка в надежде что-нибудь узнать или увидеть. При этом никто толком не понимал, что происходит внутри.
Осада продолжалась больше пяти дней, и слухи ходили разные. Например, в какой-то момент появились разговоры о том, что бандиты мучают и насилуют заложниц. Часть полицейских считала: нужно немедленно идти на силовой штурм и любой ценой пытаться освободить женщин.
Но потом сами пленники стали вести себя так, что многим это показалось странным и даже вызвало осуждение. Например, в один из дней начальник полиции потребовал, чтобы заложников хотя бы ненадолго вывели из хранилища и он мог убедиться, что с ними все в порядке.
Преступники согласились. Пленников по одному выводил на лестницу Кларк Улофссон, причем он приобнял некоторых из них за плечи. При этом казалось, что заложники разговаривали с шефом полиции презрительно: они говорили, что у них все в порядке, и вообще, по его воспоминаниям, вели себя так, словно они в этой ситуации не жертвы, а сторонники грабителей.
Постепенно ситуация становилась все более странной для тех, кто наблюдал за происходящим со стороны. Из банка заложники постоянно созванивались по телефону с журналистами. Они просили не штурмовать помещение и говорили, что полиция должна выполнить требования преступников.
Однажды Кристин даже позвонила премьер-министру Швеции Улофу Пальме. Она говорила: «Я полностью доверяю Кларку, да и грабителю тоже, я ни капли их не боюсь. Они ничего мне не сделали и были очень любезны. Знаете, чего я боюсь? Что полиция что-нибудь сделает, что полицейские пойдут на штурм».
Она просила, чтобы ей позволили уехать вместе с преступниками, и много раз повторила, что доверяет им больше, чем полицейским. Кристин не знала, что ее разговор записывается. Вскоре его услышала и стала обсуждать вся страна. Мать Кристин даже позвонила в банк и отругала дочь за то, что та позволяет себе так грубо разговаривать с премьер-министром.
Никто не понимал, что происходит с заложниками. Почему они просят полицию их не спасать и расхваливают грабителей? Появился слух, что у Кристин роман с бандитом Кларком Улофссоном или даже что она его сообщница.
Правда, сама Кристин позже рассказала: все было совсем не так. Годы спустя она написала книгу под названием «Я стала стокгольмским синдромом». И в ней подробно описывала, что происходило в банке.
«Мертвых героев хватает»
Кристин рассказывала: ни журналисты, ни полиция не понимали, как на самом деле ситуация выглядит для пленников. Кроме того, полиция вела себя крайне неосторожно и безответственно и совершила множество ошибок — так что заложники поняли: на стражей правопорядка можно даже не надеяться.
Вот что, по ее словам, происходило в банке в эти пять дней.
Как только полицейские переговорщики привезли Кларка Улофссона, атмосфера стала быстро меняться. Улофссон успокоил грабителя, а еще развязал заложниц, обнял их и сказал не бояться.
«Кларк разговаривал с нами, он вел себя как человек. Он показался мне героем, когда вошел в банк», — вспоминала Кристин.
Улофссон разрешил всем пленникам позвонить домой и передать родным, что они живы и здоровы. А еще сказал, что он не хочет никому навредить. Мол, если полицейские будут вести себя спокойно и не начнут штурм, то Кристин и ее коллег никто не тронет.
«Задним умом я понимаю: Улофссон выстраивал доверие с заложницами, внушая, что полиция заинтересована только в том, чтобы положить конец этой драме, и им не важно, сколько людей погибнет», — рассуждала она впоследствии.
Несколько дней преступники и их пленники провели в хранилище. Спать приходилось на полу, а помещение было тесным и не отапливалось. Первое время полицейские передавали им еду, напитки и сигареты, а еще заложники могли свободно пользоваться телефоном и продолжали общаться с журналистами.
Но это все привело к массовой критике властей в СМИ. Дело в том, что Улофссон говорил журналистам, будто бы его действия — это протест против системы и полиции. А еще он рассуждал о том, что полиция не спешит выполнять требования грабителя, потому что государство якобы вообще не заботится о человеческих жизнях.
То же самое говорили и сами заложницы: они рассказывали журналистам, что разочаровались в полиции, которая отказывается заплатить выкуп и как будто не торопится их спасать.
СМИ транслировали эту точку зрения, и в итоге началось настоящее общественное давление на полицейских и политиков. Тогда правоохранители решили, что нужно положить конец свободному общению заложников с журналистами — и начали настоящую осаду.
Преступников и пленников заперли в хранилище снаружи. У двух женщин начались приступы клаустрофобии. Еще им перестали приносить еду, и все шестеро начали голодать, а нужду справляли в мусорные корзины. Телефонную связь тоже ограничили. Пленники попросили разрешения связаться с близкими, но полицейские им отказали.
Получилось, что преступники и пленники вместе страдали, а еще вместе критиковали полицию и злились на нее. Так что вскоре у них возникло некое взаимопонимание.
В хранилище было прохладно, и грабители отдали заложницам свои куртки. А когда стало не хватать еды, отдавали им свои порции. Пленники постепенно немного успокоились, а поскольку делать в хранилище было нечего, стали общаться с бандитами: рассказывать по очереди истории, играть в крестики-нолики и так далее.
Кристин вспоминала: самые страшные моменты были, когда полиция пыталась что-то предпринять. Ведь если бы в хранилище началась перестрелка, заложники легко могли бы погибнуть. Тем более что у полиции были карабины с разрывными пулями, которые обычно не используются против людей, потому что они причиняют особенно сильную боль и тяжелые ранения.
Кристин считала: лучше всего будет, если удастся избежать полицейского штурма, а грабителям просто позволят уехать с заложницами. Она верила, что преступники не станут их убивать, а просто высадят где-нибудь в глуши.
Именно в этом Кристин пыталась убедить по телефону премьер-министра. Но в ответ он говорил, что не может вести переговоры с преступниками, а также предлагал Кристин самой убедить их сдаться. Ей такое предложение показалось абсурдным — она рассказывала, что в тот момент окончательно разочаровалась в правительстве.
«Я слушаю эти записи, и они меня поражают. Я слышу испуганную маленькую девочку, которая умоляет сохранить ей жизнь», — говорила она.
Кроме того, Кристин утверждала, что во время разговора премьер-министр спросил ее: «Разве ты не хочешь погибнуть на своем посту?» — подразумевая, что это будет героизм.
На записи такой фразы нет — по мнению Кристин, ее вырезали. При этом в разговоре действительно есть момент, где что-то явно отредактировано, а после него идет фраза Кристин: «Мертвых героев и так хватает». Поэтому ее версия многим кажется правдоподобной.
Кристин впоследствии объясняла: в сложившейся ситуации преступники, захватившие их, стали казаться заложникам безопаснее и гуманнее полицейских.
Рискнули жизнью подростка
В целом правительство и полиция явно оказались не готовы к захвату банка, и впоследствии журналисты отмечали, что их действия были хаотичными и непродуманными. Одна из ошибок могла даже стоить жизни подростку.
Дело в том, что полиция долгое время не могла установить личность мужчины, захватившего банк, поскольку он был в парике и очках. И они предположили, что это бывший сообщник Улофссона по имени Кай Ханссон.
Полицейские разыскали брата Ханссона — 17-летнего подростка — и привезли в банк, чтобы он помог в переговорах. Когда его привели в здание, он стал кричать: «Кай, это твой брат!»
Но бандита звали вовсе не Кай. На самом деле его звали Ян-Эрик Ульссон. И когда он увидел незнакомого подростка, называющего себя его братом, он не понял, что происходит, и начал стрелять — причем не в самого подростка, а в пол возле его ног.
Для Кристин это стало очередным подтверждением: полицейские вообще не понимают, что делают, и готовы поставить под угрозу жизнь подростка, который тут вообще ни при чем.
«Идет газ!»
На третий день осады потолок в хранилище стали сверлить. Полицейские уверяли, что так будут передавать в помещение еду, но на самом деле они собирались пустить внутрь газ.
Если учесть, что пленники находились в маленьком закрытом помещении, это могло бы их убить или серьезно навредить их здоровью. Кристин вспоминала: грохот от работы бура казался невыносимым, а вода из бурящего механизма стекала на пол хранилища. Психологически это было похоже на пытку. Пленники кричали и умоляли полицейских прекратить сверлить — но их не слушали.
К этому моменту у заложников уже было стойкое ощущение: полиции плевать на их жизни и даже преступники заботятся о них больше.
Чтобы остановить полицию, Ульссон решил прибегнуть к шантажу. Он надел на шею заложников веревочные петли, а концы веревок привязал к банковским шкафам. Получилось, что если газ пустят, то заложники потеряют сознание и задохнутся в этих петлях.
Кристин вспоминала, что Ян и Кларк объяснили пленникам: на самом деле они не собираются их убивать, а лишь блефуют, чтобы полиция не рискнула использовать газ. А если его все же пустят, то они тут же перережут веревки. Так или иначе, вскоре заложники устали стоять, и петли с них сняли.
Однако теперь пленники были уверены: если полицейские пустят газ, несмотря на блеф с петлями, то это будет очень циничный поступок — получится, что полиция пожертвовала их жизнями, чтобы арестовать преступников.
И вот, на шестой день осады свет в комнате резко погас, и слезоточивый газ действительно пустили. «Мы услышали, как он хлынул с шипящим звуком. Кто-то закричал: Идет газ. И мы закричали, чтобы они перестали травить нас газом. Мы впали в панику», — рассказывала Кристин.
В этот момент грабители все-таки сдались. Когда газ стал поступать, Ульссон сказал, что не готов принести заложников в жертву, и вместе со всеми стал стучать в дверь и просить, чтобы их выпустили. Но полицейские не сразу открыли — они держали пленников взаперти, пока преступник не просунул в просверленное отверстие свое оружие. И все это время в комнату поступал газ.
В конце концов всем позволили выйти из укрытия. На прощание некоторые из заложников обнялись с Ульссоном. Освобожденные были страшно злы на полицейских и на власти.
Когда Улофссона схватили и начали бить, Кристин закричала: «Он ничего не сделал!» Ей казалось, что ее гнев совершенно оправдан и она имеет право критиковать власти и полицию.
В разговоре с журналистами она также жестко раскритиковала действия психиатра Нильса Бейерута — это именно он консультировал полицию и предлагал некоторые спорные идеи. Например, его затеей было привести в банк 17-летнего подростка и именно с его одобрения пленникам перестали давать еду.
Бейерут, в свою очередь, заявил журналистам, что Кристин страдает от некого «норрмальмсторгского синдрома» — термин он, судя по всему, придумал на ходу и назвал в честь площади, где произошло ограбление. Позже для простоты его уже переделали в стокгольмский синдром.
По словам Бейерута выходило: Кристин критикует его самого и полицейских не потому, что они совершили ошибки. Просто она не понимает, что говорит, у нее такое психическое состояние. Психиатру многие поверили, и миф про так называемый стокгольмский синдром стал распространяться по всему миру.
«Вы влюблены в Улофссона?»
Когда заложников освободили, их первым делом поместили под наблюдение врачей. Кристин вспоминает: она была эмоционально травмирована, и ей нужна была реальная помощь. Она была очень возбуждена, не могла уснуть и просила, чтобы кто-нибудь держал ее за руку. Ночью она постоянно вскакивала и озиралась — как будто не могла поверить, что наконец оказалась в безопасности.
При этом она вспоминала: первый вопрос, который ей задала врач-психиатр, был: «Вы влюблены в Улофссона?» По словам Кристин, врачи куда меньше интересовались ее самочувствием, чем ее отношением к преступнику.
Вскоре она узнала, что многие говорят о наличии у нее некоего синдрома, о котором рассуждал в выпусках новостей психиатр Бейерут. Но сам он при этом ни разу не пообщался с Кристин и не спросил, почему она заступалась за преступников.
«Мне казалось, что я на скамье обвиняемых. Многие считали, что случившееся — моя вина. У меня было чувство, что я должна оправдываться», — писала она.
Впоследствии Кристин начала страдать от клаустрофобии и флэшбеков. Хотя она сама подозревала у себя ПТСР, этого диагноза ей не поставили.
«Позже я поняла, что шло конструирование стокгольмского синдрома. Этот диагноз смог объяснить все происходящее так, чтобы ни в чем не обвинять полицию», — рассуждала Кристин.
Журналист Гуннар Весслен писал: «Стокгольмский синдром работал как способ спасти честь государства. Психически здоровые женщины не могут сомневаться в действиях государства. Если такое происходит, значит, они поражены синдромом».
И хотя стокгольмского синдрома не существует как диагноза и психиатр Бейерут поставил его «на глаз», это понятие до сих пор используют в поп-психологии. Многие специалисты тем временем считают, что оперировать им некорректно.
Дело в том, что пострадавшие действительно могут сближаться с обидчиками — но это происходит не из-за «болезни» или «синдрома», а из-за естественных защитных реакций. Однако, говоря о стокгольмском синдроме, мы часто смещаем акценты — получается, что с пострадавшей что-то «не так» и ей якобы самой нравится, что над ней издеваются. Такое общественное убеждение может серьезно навредить пострадавшим, которые и без того часто винят себя в «неправильном» поведении.
Роман с грабителем
После всего, что случилось в банке, Кристин кардинально поменяла свою жизнь. Она стала учиться на соцработника и позже занималась помощью детям с психическими проблемами, а также преступникам, которые пытаются вернуться в общество после пребывания в тюрьме.
Она всю жизнь боялась закрытых помещений, в том числе лифтов и самолетов. Страдала от беспокойства и разных фобий. Но в конце концов сумела приспособиться к этим сложностям.
А еще после выхода из плена она много общалась с коллегами, которые вместе с ней оказались в заложниках. Кристин объясняла: в компании товарищей по несчастью ей не нужно было объясняться и отвечать на странные вопросы. Они понимали друг друга, и только они знали, что им всем пришлось пережить.
Как ни парадоксально, бандиты тоже оказались частью этого закрытого сообщества, ведь они пять дней провели вместе в замкнутом пространстве, вместе слышали, как сверлят крышу и пускают газ.
Кристин переписывалась с Улофссоном, который сидел в тюрьме. А потом у них завязался роман — она ездила к нему на свидания, а когда он вышел из тюрьмы, они еще долго встречались, а годы спустя остались просто хорошими друзьями.
Кристин объясняла: в тот момент, когда они были в банке, никакой влюбленности она ни к кому из бандитов не испытывала. Ей все время было очень страшно, и она надеялась только не умереть от пуль или газа. «Я не была больна. Единственное, что волновало меня тогда, — это мое выживание. И я сделала для этого все, что смогла», — писала она.
То, что позже она вступила в романтические отношения с преступником, может объясняться защитной реакцией и попыткой Кристин проработать собственную травму, объясняет психотерапевт Карина Зинченко в материале издания «Коса». Это нормально для пострадавших — пытаться «перевернуть» ситуацию и встретиться с тем, что их пугало, но в контролируемых условиях.
Кроме того, Кларк Улофссон изначально не захватывал банк — его привезли на место в качестве переговорщика, и заложникам казалось, что он отчасти и правда выполнял эту роль. К тому же это был не просто известный грабитель. Его образ романтизировали, в него были влюблены многие девушки, а его фотографии печатали в газетах. Сам он при этом выставлял себя бунтарем и говорил, что протестует против системы и капитализма.
Все это Кристин спустя годы пыталась объяснить в своей книге — она настаивала, что никогда не страдала от какого-либо «синдрома» и ничего «нездорового» в ее поведении в роли заложницы не было. О том же самом сейчас говорят многие психологи. Они напоминают, что в международной классификации болезней нет понятия «стокгольмский синдром» и что этим термином люди называют множество совершенно разных явлений, а конкретных диагностических критериев у него нет.
Однако в поп-культуре это спорное понятие все еще очень распространено — особенно в жанре тру-крайм. И очень часто его использование мешает зрителям увидеть и понять, что на самом деле переживают пострадавшие от насилия.
