Во время Второй мировой войны в горах Памира, по которым проходит одна из самых сложных авиатрасс в мире, разбился пассажирский самолет. Пилот и все пассажиры — трое мужчин — сотрудников силовых органов и Анна Гурьянова с двумя малолетними детьми — выжили. Через несколько дней, проведенных на высоте больше четырех тысяч метров в ожидании помощи, мужчины решили выбираться сами — а Анну с двумя детьми, один из которых уже умер, оставили в самолете, пообещав вернуться, если выживут. То, что случилось потом, превратилось в классическую городскую легенду, которую рассказывают на форумах и в российских таблоидах последние 30 с лишним лет. Спецкор «Холода» Маша Морозова решила разоблачить эту легенду — и в итоге, подняв архивы и поговорив с очевидцами, выяснила, как все было на самом деле.
Эту историю пересказывают на разные лады, но фабула одна.
Зимой 1942 года самолет, на котором молодая женщина Анна Гурьянова летела вместе с двумя детьми, упал на заснеженную горную вершину на Памире. Ни Анна, ни дети не пострадали — но оказались без еды и тепла в ловушке, выбраться из которой было невозможно. Она сумела выжить, но цена оказалась слишком высокой.
«То, что произошло после, кажется немыслимым. Мы предупреждаем: история настолько страшная и тяжелая, что лучше воздержаться от чтения, если ты не уверен в крепости своих нервов», — паблик во «ВКонтакте» «Крипотень».
«Я даже жалею, что несколько лет назад прочитал это. Кто не читал, лучше не гуглите. Реально страшная история», — форум «ЯПлакал», тема «Людоедство поневоле».
«Голод как будто сверлил желудок изнутри. Ныл живот, гудел кишечник, высохли губы и побелела радужка глаз. Было уже все равно, остался один инстинкт — выжить. Через месяц от тела сына ничего не осталось», — сайт «Вуман.ру».
«Самое жуткое, что я только слышала. Но с другой стороны — такая яркая иллюстрация того, насколько может быть сильна воля к жизни…» — комментарий на сайте «Пикабу».
Эту историю часто подвергают сомнению: ее называют «известнейшей в интернетах страшилкой», «кем-то сочиненной байкой», «полной чушью и выдумкой». Но всякий раз в комментариях к очередному пересказу находится человек, который готов лично поручиться, что все было на самом деле.
Кто-то вырос в Таджикистане и слышал об Анне с детства: «[Об этом] рассказывали шепотом и только среди своих. Считалось, что это большая тайна».
Чьи-то родители учились вместе с детьми Гурьяновой: «В 1980-х годах на “Зеленом базаре” в Душанбе моя мама поздоровалась с незнакомой мне старушкой и, предугадывая мой вопрос, сказала: “Дома расскажу”».
Чья-то коллега раньше работала в архиве и знает, что где-то среди засекреченных документов лежит дело Анны: «Я представляю, что такое зима в горах Памира. Как она выжила, не представляю. Можно было бы не верить дневникам. Но есть уголовное дело».
Впрочем, на таких комментариях обычно все и заканчивается. Никто никогда не публиковал доказательств. Не было следов ни детей, ни внуков тех, кто находился в том самолете.
У журналистов есть правило: если о каком-то событии рассказывают с чьих-то слов, значит, это выдумка. Так я и думала, когда читала эти комментарии. И только укрепилась во мнении, когда попыталась связаться с людьми, которые утверждали, что знали Анну. Та, что видела ее девочкой на базаре в Душанбе, не ответила на семь сообщений, а потом поменяла ник во «ВКонтакте». Та, что работала в архиве, сказала, что уголовного дела на самом деле никогда не видела.
Сперва, когда я только прочитала про Анну, я не хотела о ней писать: мне казалось, что ее история настолько страшная, что никому не нужно знать о ней. Но как только я стала подозревать, что это мистификация, все изменилось. Кому и зачем могло прийти в голову выдумать такую историю?
Тогда я решила разыскать журналистов, которые писали об Анне Гурьяновой. Одна из первых заметок, что я нашла, называлась «Белый ад» — ее опубликовал в 2007 году в ульяновской газете журналист Арсений Королев.
Он рассказал мне, что родился в Душанбе в семье летчиков. Историю Анны Гурьяновой он слышал от отца-пилота, когда учился в пятом классе. В советское время, говорит Королев, газеты об этой авиакатастрофе ничего не печатали: «Страшная история. Про такое не принято было писать».
После распада Советского Союза в Таджикистане началась гражданская война — и Королев, как и подавляющее большинство этнических русских, был вынужден уехать из Душанбе. Он обосновался в Ульяновске и устроился на работу в «Народную газету». Редакторы просили авторов искать интересные темы. «Я вспомнил, что мне на ум пришло — эту историю. Думаю: почему бы не написать. Предложил редактору — он согласился».
Королев говорит, что опирался на рассказы матери и отца, которые помнил с детства, а также летчиков, работавших в душанбинском авиаотряде вместе с его родителями. Но никаких документов, которые подтверждали бы историю Анны Гурьяновой, он не видел. «То, что это было, — это сто процентов, — считает он. — А всякие штрихи там — это, может, так сказать, и напридумано».
Заметка Арсения Королева и все остальные тексты об Анне Гурьяновой, которые находятся в интернете, почти слово в слово повторяют статью, опубликованную в 1996 году в газете «Труд». Ее автор, журналист Анатолий Ларенок, тоже в прошлом живший в Душанбе, писал в статье, что узнал историю «из сбивчивых рассказов старожилов».
Анатолий Ларенок умер в 2000-х годах. Но остались люди, которые его знали. Среди них — известный душанбинский альпинист Евгений Лоренц.
Я долго не могла ему дозвониться. Когда он наконец взял трубку, объяснил, что был в горах. Журналиста Ларенка он вспомнил сразу — и сказал, что тот был большим любителем приукрасить.
«Мы как-то в лавину попали, — рассказывал Лоренц. — Ларенок нас спрашивает: “А можно написать вот так: “Прыжок белого тигра”?” Мы ему говорим: “Пиши, что хочешь”. “А что, вы ее “белым тигром” не называете?” “Нет, мы ее лавиной называем, а ты — как хочешь”». В другой раз, описывая одну из экспедиций, Ларенок написал: “Поставили палатки, весело затрещал костер”. “Мы ему: “Анатолий Палыч, ты там рельеф видел какой? Скалы и лед. Из чего мы костер сделали?”»
О том, что Анатолий Ларенок в 1996 году напечатал в газете историю Анны Гурьяновой, альпинист не слышал. Но саму историю знал прекрасно. И сказал, что собственными глазами видел дневник Анны — на нескольких листах, соединенных скрепкой, с расплывшимися кое-где буквами — и даже держал его в руках.
Услышав это, я отправилась в Таджикистан, чтобы выяснить, как все было на самом деле.
Душанбе, 2025 год
69-летний Евгений Лоренц — худой и легкий, как кузнечик, с длинными светлыми волосами и смуглым лицом — ходит по городу в трекинговых ботинках. Он живет в Душанбе всю жизнь, но таджикского так и не выучил — разве что пару слов. «Ну, хопчик», — говорит он, прощаясь с продавцом в магазине у дома. «Хоп» — это по-таджикски «хорошо». Лоренц — один из немногих русскоязычных людей, которые не уехали из Таджикистана после распада Советского Союза и последовавшей за ним гражданской войны. «Все говорят: что тебе сдалось тут? Но если бы я мог горы увезти…» — объясняет он.
Лоренц вырос в семье альпиниста. Его детство пришлось на 1960-е годы — эпоху, когда советские люди романтизировали дальние походы и горные восхождения. Стать он, правда, мечтал моряком. Но в приемной комиссии морского училища ему сказали: «Ты откуда? С Таджикистана? Ты море-то хоть раз видел? У вас там речка-то хоть есть какая-нибудь, плавать умеешь?» Пролежав пару дней от обиды на диване, Лоренц поступил в летное училище.
Вернувшись после учебы в Душанбе, он объединил альпинизм с авиацией: стал устанавливать на горных вершинах ретрансляторы, которые позволяли диспетчерам связываться с пилотами, летящими над горами. Забраться туда можно было либо на вертолете, либо пешком: «Если отказала аппаратура зимой, например, — снега по пояс, ты прешь туда, чтобы наладить».
В горы Лоренц, мастер спорта СССР по альпинизму, по-прежнему ходит каждые выходные; возраст не помеха. В его крохотной квартире («Мне больших площадей не надо, к палаткам привык») по стенам развешаны лыжи, на лакированной стенке подпирают потолок рюкзаки, по полкам расставлены минералы и древние окаменелости, собранные в горах. Балкон он оборудовал под кабинет, где можно бесконечно курить в открытое окно («Я, даже сидя на пике Коммунизма, почти полпачки “Памира” выкурил — крепких, без фильтра») и пить кофе: из крышек от банок «Якобс Монарх» Лоренц сделал себе подставки под ноутбук. Он рассказывает, что друзей-таджиков «подсадил на кофе»: «Они раньше — чай да чай. А я им: идите нафиг со своим чаем!»
Стены на балконе от пола до потолка заняты книжными полками. На каждом томе — печать с собственным экслибрисом Лоренца: роза ветров, ледоруб и голубь.
Почти 20 лет назад, в 2006 году, в его библиотеке появилась особенное издание. В тот год он отмечал свой 50-летний юбилей: собрал в кафе «Лесная сказка» недалеко от дома друзей-альпинистов, парапланеристов, коллег из душанбинского аэропорта, где проработал всю жизнь. Когда пришло время дарить подарки, один из друзей протянул ему книгу.
— Книга — лучший подарок! — сказал Лоренц.
— Ты на автора-то посмотри, — ответил друг.
Только тогда Лоренц увидел на обложке свое собственное имя. В качестве подарка друг напечатал рукопись Лоренца, которую тот за 20 лет до этого написал от руки в огромном альбоме.
Эта рукопись — труд всей его жизни. В ней он описал события своего самого насыщенного событиями года. Десятилетиями он давал прочитать эту рукописную книгу друзьям-альпинистам. «Надеюсь, и дальше получится жить так же интересно!» — написал один из них на форзаце.
Самым ярким сюжетом в этой книге был рассказ, который Евгений Лоренц услышал во время одной из своих экспедиций. Это история Анны Гурьяновой. Альбом альпиниста долгие годы оставался одним из двух мест, где она хранилась. Вторым местом было сданное в архив уголовное дело, которое «Холод» сумел разыскать.
Сталинабад — Памир, 1940-е годы
Если лететь над Таджикистаном, тут и там на горных вершинах можно заметить обломки самолетов и вертолетов. Одно из таких кладбищ много лет видели из окна пассажиры, которые путешествовали из Душанбе на Памир — по одной из самых сложных в мире высокогорных авиатрасс.
Памир — это скалистые, серо-коричневые, в межсезонье безжизненные горы, по которым течет, собирая потоки с ледников, широкая и шумная река Пяндж. По однотонному каменному пейзажу разбросаны редкие зеленые пятна. Где зелень — там кишлак. Иногда памирские деревни оказываются втиснуты между горами так тесно, что на участках вокруг домов стоят огромные, выше человеческого роста, камни: они прилетают со скал во время обвалов, разрушая дома, и остаются стоять посреди кишлака навсегда.
Эти кишлаки — одно из самых высоких мест проживания людей в мире. Памирцы говорят на множестве собственных древних языков, которые сохранились из-за того, что этот труднодоступный регион долго был отрезан от мира. Между кишлаками памирцы ходили пешком через горные перевалы вместе с навьюченным скотом. Там, где отвесные скалы нависали над горной рекой, строили овринги — дороги-карнизы: вбивали в трещины в породе сучья и выкладывали на них бревна.
Все изменилось в 1920-х годах, когда памирский регион Горный Бадахшан вместе с другими территориями нынешнего Таджикистана стал частью Советского Союза. Столицей Таджикской ССР назначили кишлак Душанбе, который скоро переименовали в город Сталинабад, — место, куда раньше памирцам и в голову не могло прийти добираться. Советские геологи взялись исследовать Памир: там начали добывать минералы. Чтобы контролировать эту территорию, нужно было наладить между ее отдаленными горными регионами связь. Поэтому в 1929 году в Хороге — самом крупном населенном пункте Горного Бадахшана — приземлился первый самолет.
Советские газеты писали об этом с восторгом. Публиковали фотографии: памирские старейшины собрались возле самолета, который увидели раньше, чем автомобиль. «Однажды в Хороге услышали совершенно незнакомый звук. Он шел из облаков, окутавших горные пики. Там парила огромная птица, привлекшая внимание всего населения Хорога, — говорилось в одной из советских газет. — Она-то и издавала странный, незнакомый звук. Птица покружила, высмотрела небольшую площадку среди скал и приземлилась». В газетах писали даже, будто какой-то памирский поэт посвятил этому событию стихи на одном из местных языков: «Стальные птицы равнин прилетели на крышу вселенной».
Воздушная трасса из Душанбе в Хорог, которую проложили советские летчики, до сих пор остается одной из самых сложных в мире. Самолет летит меж горных хребтов по руслу реки Пяндж, чуть ли не задевая крыльями скалы.
Под конец пути, возле кишлака Рушан, река делает петлю, огибая горный выступ. Авиатрасса в этом месте тоже делает петлю: следует за рекой. Но иногда пилоты срезают путь напрямую — через перевал, чтобы сэкономить время и топливо. Перескочив через хребет, самолету нужно вписаться в узкое горное ущелье: две пятитысячные вершины в этом месте стоят очень близко друг к другу. Залетев в это ущелье, самолет уже не может развернуться и полететь обратно, если что-то пойдет не так. Путь из этого коридора один: на посадку в аэропорт Хорога. Это ущелье называют «Рушанскими воротами».
Именно там — в районе ворот — с высоты можно увидеть кладбище самолетов.
16 февраля 1942 года Анна Гурьянова — точный ее возраст неизвестен, но предположительно ей было около 30 — вместе с двумя сыновьями, 10-летним Сашей и двухмесячным Валерой, в аэропорту Сталинабада села в самолет, который вылетал в Хорог. Это был маленький военный Р-5, который переделали в пассажирский: открытая кабина пилота и крохотный салон на четыре места. Анна летела к мужу — начальнику аэропорта Хорога Ивану Гурьянову.
Вместе с ней в самолете находились трое пассажиров-мужчин. Один из них, майор Андрей Масловский, был начальником Памирского пограничного отряда. С ним летел его подчиненный, капитан Михаил Вихров. Последнее место в салоне занял сотрудник таджикистанского НКВД по фамилии Жуковский.
Пилот — 27-летний Василий Княжниченко, недавно вернувшийся с фронта, — в тот день, позавтракав в аэропорту, получил от синоптика прогноз погоды. Из него выходило, что над горами ясно. Это важно: в облачную погоду самолеты там не летают, потому что за облаками невозможно разглядеть землю. В некоторых местах на трассе самолету приходится пролетать всего в 200 метрах над вершинами: если они скрыты облаками, можно разбиться.
Прогнозы, правда, часто бывали неточными. По реке Пяндж, руслу которой следует авиатрасса, проходит граница с Афганистаном. Если облака приходили из-за границы, советские синоптики узнать об этом не могли: данных с вышек в Афганистане у них не было.
Прогноз, который синоптик выдал пилоту Княжниченко 16 февраля, поначалу оправдался. Но когда он пролетел больше половины пути и уже приблизился к самому опасному его участку, погода испортилась: небо закрыли облака, повалил снег. «Рушанских ворот» пилот не увидел. Русло Пянджа, по которому можно облететь перевал, тоже было скрыто облаками.
По правилам пилот должен был развернуться и полететь обратно. Но Княжниченко, который уже несколько лет летал над Памиром, решил испытать судьбу.
Заметив прогал в облаках, он повел самолет туда. Анна Гурьянова увидела, что самолет снижается, а потом почувствовала два сильных удара. Тряхнуло так, что двухмесячный ребенок вылетел у нее из рук. После этого самолет замер.
Памир, февраль 1942 года
Пассажиры вылезли из самолета. Большинство оказались невредимыми — только пилот Княжниченко поцарапал голову, а начальник пограничников Андрей Масловский ударился грудью и харкал кровью.
Они находились на вершине горы высотой больше четырех тысяч метров. Самолет зацепил хребет, перевалился через него и воткнулся носом в снежную шапку. Вокруг не было ничего, кроме неба и снега.
Запаса продуктов на борту не оказалось. Еду с собой на борт взяли только двое мужчин: у них были килограмм колбасы, 600 граммов сливочного масла, чуть больше килограмма сыра, банка консервированных крабов и три бутылки водки. Воды не было. После того, как съели крабов, топили снег в консервной банке. Табак промок.
Погода становилась хуже. На второй день километрах в 10 от них, вдоль реки Пяндж, пролетел самолет — но их не заметил.
День ото дня прибывали облака, началась пурга и метель, ударил сильный мороз. Ели по крохе — но продовольствие все равно быстро кончалось. Пили цветочный одеколон. В те дни, когда погода позволяла, мужчины ходили на разведку: пытались понять, как выбраться с горной вершины. Но куда бы они ни шли, дорогу им преграждал рыхлый снег по грудь высотой.
На шестые сутки стало так холодно, что весь день они не высовывали носа из кабины. Ели снег. О пище не разговаривали.
На седьмой день — это был праздник, 23 февраля, годовщина создания Красной армии — небо прояснилось. Все надеялись увидеть пролетающий самолет: думали, что их заметят и хотя бы сбросят продукты и теплые вещи.
Торжественную дату офицеры решили отметить соревнованием: начертили мишень и стреляли по ней из своих пистолетов. Победил капитан Михаил Вихров. Горы донесли до них эхо других выстрелов — где-то вдалеке кто-то дал две коротких очереди и несколько раз пальнул из винтовки. Видимо, на одной из пограничных застав, которых на Памире много, тоже отмечали праздник. Пограничник Масловский писал в бортовом журнале, как ему обидно, что прямо рядом с домом — до заставы каких-нибудь 12 километров — приходится погибать нелепой смертью. Говорили они о том, что разыскивают их плохо — или вовсе не разыскивают.
Вечером собрали совещание. Решили, что больше оставаться на вершине нельзя. Договорились, что пойдут через снег — и либо найдут выход к людям, либо умрут в пути.
Как только закончилась пурга — 26 февраля, спустя 10 дней после крушения, — мужчины собрались в путь. Прежде чем уйти, они простились с Анной Гурьяновой. Ее с 10-летним сыном Сашей оставили в самолете. На прощание Анна сказала мужчинам, чтобы они прислали за ней помощь, как только доберутся до людей. Те ответили: «Если дойдем, сразу же вышлем помощь. А если погибнем — то все равно, в самолете или по пути».
Анне от мужчин досталось три спички. Оставшись с сыном одна, она вытащила красное одеяло, которое везла с собой в багаже. Расстелила его на крыле самолета, чтобы ее легче было заметить с воздуха. И стала ждать.
Сталинабад — Памир, февраль 1942 года
17 февраля 1942 года в Сталинабаде отмечался праздник: торжественно открывали монументальный, похожий на дворец, театр оперы и балета, который строили четыре года и достроили, несмотря на войну. Газеты вышли с заголовками: «Подарок великого Сталина таджикскому народу готов».
На открытие театра пригласили душанбинскую советскую интеллигенцию. В том числе пришел и геолог Николай Морозенко, родом из-под Днепропетровска, который уже седьмой год работал на Памире в геологоразведывательной экспедиции. Местный чиновник, тоже приглашенный на праздник, рассказал ему новость: на Памире пропал самолет.
Связи с ним не было, поэтому, где именно он упал, никто не знал. Стали запрашивать другие горные аэропорты и пограничные заставы, чтобы понять, кто последним видел пролетающий самолет. Вскоре узнали, что один дорожный рабочий наблюдал его в районе Язгулемского ущелья — одного из самых труднодоступных мест Памира и самого опасного участка авиатрассы.
Погода портилась. Полеты на Памир были запрещены. Тем не менее на следующий день к предположительному месту аварии вылетели сквозь облака двое пилотов. У пограничников они взяли карту Памира и полетели над горами, высматривая внизу самолет: один сидел за штурвалом, второй, надев меховую маску и стоя в открытой кабине, смотрел в бинокль. Все было бесполезно: на горных вершинах висели облака. Над одним из горных аэропортов пилоты выбросили вымпел с запиской о том, что самолета не обнаружили — и вернулись в Сталинабад.
Спустя пару дней геологу Морозенко сообщили: его, как знающего Памир, вызывают в управление гражданской авиации, чтобы решить, как искать самолет. И просят геологоразведочную экспедицию, где он работал, выделить несколько человек, чтобы составить из них спасательную группу.
Геологи-альпинисты, которые работали в памирской экспедиции, хорошо знали эту местность и понимали, что район Язгулемского хребта — один из самых труднодоступных. Местность там такая, что можно пройти в паре сотен метров от самолета и не заметить его.
Был у них и опыт работы в горах зимой — правда, на Кавказе. На Памире они работали только летом, но знали, что на Эльбрусе, где ландшафт еще сложнее, пытались спасать альпинистов в холодное время года. Так что они были уверены: все возможно. Главное, что нужно, — это еда, валенки, теплая легкая одежда, спальные мешки, крепкие веревки и знание местности.
Группу собрали. Им выделили 11 тысяч рублей на снаряжение — на них купили лыжные крепления, йод, бинты и вату (потратили 157 рублей). Рюкзаки уже лежали в аэропорту в Сталинабаде, приготовили и план: от Хорога на лошадях они доберутся до кишлака Мотравн, а дальше пойдут пешком. Но вылететь никак не могли: погода была нелетной.
Тем временем в кишлак Мотравн — там находились четыре колхоза — пришел милиционер. Он сказал, что недалеко от кишлака упал самолет, и распорядился, чтобы каждый колхоз выдал по 20 дехкан (так на таджикском называли крестьян) — пусть идут в горы и ищут.
Колхозы выдали тем, кого отправили по этой разнарядке, лепешки. Больше никаких продуктов не предоставили — так что крестьяне взяли собственную еду: чай, урюк, сушеную шелковицу. Денег им тоже не дали, трудодни не засчитали, премию не обещали. Не выдали и одежды. Шуб ни у кого не было. На ногах у всех были памирские вязаные сапоги — пихи — и джурабы, теплые шерстяные чулки.
Собрав ту одежду и еду, которую смогли найти, дехкане разделились на группы и разбрелись по ущельям.
Памир, февраль 1942 года
Уходя от самолета, Княжниченко, Масловский, Вихров и Жуковский считали, что спустятся к ближайшему кишлаку часов за восемь. Но быстро стало понятно, что эти надежды неоправданы. За весь первый день пути мужчины всего-то сумели перебраться через перевал — а самолет лежал метрах в 100 ниже хребта, — и пройти еще совсем чуть-чуть вниз по руслу горной реки до водопада.
Склон, по которому им приходилось идти, был покрыт высоким — по пояс — рыхлым снегом. Дорогу пробивал Михаил Вихров: на ногах у него были хромовые офицерские сапоги, одет он был в шинель. Хоть он и чувствовал, что обморозил правую ногу, но все-таки шел. Иногда его сменял пилот, одетый теплее всех: в меховую жилетку, штаны, куртку и фетровые валенки. Но одежда Княжниченко была такой тяжелой, что идти ему было трудно, и по нетронутому снегу пробраться он не мог и десяти метров.
Под камнем около водопада мужчины заночевали. Наутро майор Масловский не смог надеть свои сапоги: они смерзлись. Предстояло преодолеть еще один небольшой, но крутой перевал. Масловский сказал остальным, чтобы шли вперед, и пообещал догнать их.
Через час к нему, сидевшему у водопада, вернулся Жуковский. Он сказал, что дальше идти не может, и стал просить пистолет, чтобы застрелиться. Масловский сказал ему: «У тебя свой есть». Тот ответил, что его пистолет замерз и не стреляет. Он попытался передать Масловскому завещание для семьи и свои документы. Масловский ничего не взял: велел ему продолжать идти. А сам, когда сумел надеть сапоги, пошел догонять остальных.
По руслу реки мужчины — уже втроем — спускались еще двое суток. В день они проходили чрезвычайно мало: они были истощенными и обмороженными. Утром на четвертые сутки пути Михаил Вихров, пробивавший дорогу, понял, что идти не в силах. Ноги у него распухли настолько, что он не смог надеть сапоги. Он остался у места ночевки.
Теперь шли вдвоем. Дорогу прокладывал Княжниченко, за ним брел Масловский. Метров через 150, в березовой роще, пилот повалился в снег.
Майор Масловский обошел его и прошел еще несколько шагов. Но тоже обессилел окончательно.
Сидя в снегу, Масловский увидел, что деревья на горизонте двигаются. Это мелькали верхушки трехметровых палок, с которыми памирцы ходят по горам. Он закричал. К нему двигались люди.
Памир, февраль 1942 года
37-летний охотник Кадам Сафаров из кишлака Мотравн хорошо знал окрестные горы. Искать самолет и пропавших людей он отправился вместе с шестерыми односельчанами. Одет он был, как и все остальные, плохо — но нес с собой веревку и одеяло.
По горным ущельям Сафаров с односельчанами ходил шесть дней. На седьмой день к вечеру они зашли в березовую рощу недалеко от слияния двух горных рек. Снега там было по грудь. Тут они и увидели двух мужчин, которые стояли в снегу. Чуть выше по склону сидел еще один человек.
Мужчины сказали, что им очень холодно и что они очень хотят есть. Памирцы обвязали их веревками и волоком дотащили до ближайшего укрытия — летовки, деревянной хижины, которую используют пастухи, — а там заварили чай из собственных запасов и дали им поесть урюк.
На следующее утро в летовку пришел начальник местного НКВД Филипп Кравцов, за которым послали одного из памирцев. Он увидел лежащих Вихрова и Княжниченко. Масловский сидел у огня. Рассказывать о произошедшем принялся он — и только тогда признался: три дня назад они оставили у водопада Жуковского, и тот, возможно, все еще там.
На вопрос о том, что случилось с Анной и детьми, он ответил: Валерий давно умер, а Саша, когда они уходили от самолета, был жив. Анна идти вместе с ними отказалась, заявил майор. У нее были обморожены ноги до колена, и она почти не двигалась. Жить ей и сыну после ухода мужчин от самолета оставалось не больше суток, сказал майор Масловский, и искать их бессмысленно.
Долгих расспросов Кравцов вести не стал. Услышав о том, что выше на склоне остался еще, возможно, живой Жуковский, он сразу засобирался в путь. С собой у него были две с половиной буханки хлеба, две пачки чая, килограмм печенья, сахар и две пары валенок. Одну пару он надел сам, вторую отдал Кадаму Сафарову. Вместе с ним и остальными дехканами, которые по-прежнему были в слишком легкой для такой экспедиции обуви, он отправился на гору.
Жуковского они обнаружили в тот же день — на льду возле горного водопада, у самой воды. Он лежал на боку, подложив руку под голову и подтянув к себе одну ногу — так, будто улегся спать. Он был мертв.
Видно было, что перед смертью Жуковский начал раздеваться: замерзающим часто кажется, что им жарко. Воротник его полушубка был отстегнут, шаль откинута в сторону. Метрах в трех от головы лежала, будто отброшенная, шапка.
Эта шапка, как выяснилось вскоре, принадлежала не ему. Свою шапку Жуковский потерял, когда в один из дней после крушения ходил от самолета на разведку. Собираясь в путь, он забрал шапку у оставленного на вершине десятилетнего Саши Гурьянова.
Тело Жуковского дотащили до другой пастушьей летовки. Там переночевали. Наутро Филипп Кравцов пошел спускаться в кишлак, а памирцам оставил половину продовольствия и отправил их взбираться выше: искать самолет. Теперь на всю спасательную группу, которой предстояло пройти по глубокому снегу на вершину в почти четыре с половиной тысячи метров, приходился только один человек в валенках: Кадам Сафаров.
Идти памирцам было трудно; вокруг случались обвалы. Когда снежная толща, сквозь которую они пробирались, сравнялась по высоте с человеческим ростом, дехкане остановились. Дальше они, легко обутые, идти уже не могли. По этой целине Кадам Сафаров продолжил взбираться один. Места были ему знакомы: однажды во время охоты он убил там двух горных козлов.
Сафаров добрался почти до самого перевала — и остановился. Было бы с ним еще два крепких и здоровых человека, можно было бы продолжить путь. Но в одиночку дальше он идти не мог. Сафаров развернулся и спустился к летовке.
До места, где лежал самолет и где осталась с ребенком Анна, он не дошел нескольких сотен метров.
Памир — Душанбе, лето 1985 года
Спустя почти 50 лет, в августе 1985 года, альпинист Евгений Лоренц выпрыгнул с вертолета, зависшего над горным перевалом на Памире.
За штурвалом находился Вениамин Кожин — один из первых в Советском Союзе пилотов, выучившихся управлять вертолетами. Они появились в СССР только после войны. Кожина считали одним из самых искусных пилотов в Душанбе: ходили легенды, что он может колесом шасси закрыть спичечный коробок.
Душанбинские альпинисты дружили с вертолетчиками. Лоренц вспоминает, как просил пилотов забросить его куда-нибудь в горы для тренировки, а те выбирали места, откуда можно было вернуться не с пустыми руками — то собирали грибы, пока альпинисты тренировались, то винтами вертолета сбивали орехи.
Но в тот раз, в августе 1985 года, у них была особая миссия: снять обломки самолета Р-5, который уже почти 45 лет лежал на хребте возле Рушанских ворот. Самолет был уникальным, легендарным, таких в Советском Союзе давно не выпускали. Его хотели передать в музей авиации в подмосковном Монино.
Экспедиция была сложной. На высоте в четыре с лишним тысячи метров у вертолета мог не запуститься двигатель. Так что его старались не выключать вовсе: пилот выбрасывал альпинистов — и улетал обратно к подножью горы. Там, у подножья, в городе Рушан, возвращения альпинистов ждал журналист Анатолий Ларенок: в горы он не пошел, но сидел наготове, чтобы написать об экспедиции с их слов.
О том, как именно этот самолет потерпел крушение и что стало с его пассажирами, Евгений Лоренц ничего не знал. Зато пилот Вениамин Кожин много раз слышал историю этой катастрофы.
Он хорошо знал старого инженера Николая Тихомирова, работавшего в таджикской авиации еще с 1930-х годов. Среди своих коллег он был непререкаемым авторитетом: чуть ли не вслепую мог определить, какая свеча какого цилиндра не работает в самолете. Он преподавал пилотам устройство двигателя — и «не просто преподавал, а пел песню про двигатель».
Часто, если самолеты или вертолеты ломались где-то во время рейса — например, в горном аэропорту, — он приезжал, привозил нужную деталь и, если погода была нелетной, оставался на пару дней. А пилоты ему в благодарность ставили бутылку.
И всякий раз, выпив, Николай Тихомиров рассказывал всем, кто готов был слушать, одну и ту же историю, которая произошла с ним, когда он был еще молодым парнем, только после института. Это была история о том, как искали Анну Гурьянову, — и о том, как она пыталась выжить, брошенная всеми, на горной вершине.
«Мы к этим его рассказам несерьезно относились. Посмеивались как-то, — вспоминает Вениамин Кожин в разговоре со мной. — Ну, сами были дураки».
В августе 1985 года, когда Вениамин Кожин своими глазами увидел место крушения, ему уже не было смешно. Все деревянные части самолета сгнили, что-то расклевали птицы, остался только металл: голое крыло, торчащие части каркаса. И мелочевка, которую везли с собой пассажиры.
«Мясорубку нашли, — вспоминает Кожин. — Большое горлышко, а сама маленькая. И ручка здоровая такая. Я посмотрел — на ней гравировка: 4 рубля 72 копейки. Кто-то из военных вез, наверное. Она и осталась там под сиденьем».
Когда вертолет с обломками самолета приземлился в Душанбе, участников экспедиции встречали как героев. Но Вениамин Кожин не радовался.
«Народу было!.. Все знали, что это [за катастрофа]. Некоторые знали эту женщину. Цветы, оркестр! Я двигатель только выключил, еще винты вращаются, а мне цветов охапку на колени бросили, — вспоминает он. — А у меня мысли только об одном. Скорей бы разгрузили, да выйти и уйти от вертолета. Насмотрелся я там. И все, что Николай Васильевич рассказывал, всплыло в памяти. Думал: какие же мы дураки были, не слушали его. А у него же всю жизнь на сердце это было. А тут оркестр. Какого черта? Зачем это?»
Вернувшись на работу в аэропорт, Евгений Лоренц узнал: у его начальника в кабинете лежит копия дневника Анны Гурьяновой. Его коллеги по экспедиции, взбудораженные рассказами Тихомирова, сумели как-то достать из архива засекреченный документ.
Лоренц бросился к начальнику аэропорта. Тот дал ему дневник с условием: вернуть через полчаса.
«Я взял и побежал в свою лабораторию. Там у меня три техника ремонтируют [приборы], — вспоминает Лоренц. — Я говорю: “Бросить все нафиг, выключить все. Берите листы, карандаши и ручки. Вот тебе два листа, вот тебе два листа — все тютелька в тютельку, один к одному скопировать быстро. У меня времени полчаса”».
Техники, говорит Лоренц, ничего не поняли, но раз шеф сказал — сделали. Весь дневник они переписали от руки, а там, где шрифт был размыт, поставили прочерки. На вопрос о том, почему дневник засекретили, альпинист отвечает так: «Такая авария с таким исходом в Советском Союзе…»
Вернувшись домой, Евгений Лоренц по горячим следам сочинил собственный рассказ об экспедиции и об истории Анны Гурьяновой. Он записал его от руки в огромный альбом и поставил на полку в собственной библиотеке. Но публичной эта история тогда так и не стала. Журналист Анатолий Ларенок, рассказывая в статье об экспедиции и об истории снятого самолета, написал только одно предложение:
«Как спасались оставшиеся в живых и что стало с теми, кто остался в самолете ждать помощи, — даже сейчас, спустя 43 года, страшно слушать».
Ростов-на-Дону, 1990-е годы
Журналист Анатолий Ларенок любил Советский Союз. Он был членом КПСС, причем убежденным — хотя жизнь давала ему предостаточно поводов невзлюбить советскую власть. В юности он не смог поступить в МГУ: не взяли, по словам его сына, из-за того, что школьником во время войны он пережил немецкую оккупацию. Спустя много лет его налаженная жизнь снова разрушилась из-за неприятностей по партийной линии. Он ушел из семьи, оставив жену и сына — и, уличенный в аморальном поведении, был вынужден уволиться из военной газеты и переехать на окраину Советского Союза, в Таджикистан.
В Душанбе устроить жизнь оказалось несложно: снабжение хорошее, с продуктами просто. Там Ларенку сразу дали квартиру и уважаемую должность: корреспондентом в авиационной газете «Воздушный транспорт». Работа была интересной: разъезды, полеты, экспедиции, а главное — путешествия на Памир.
Сын Анатолия Ларенка от первого брака, Павел, — тот самый, которого он оставил, когда ушел из семьи, — видел отца нечасто. В основном когда тот приезжал по работе в Ростов-на Дону. Во время одной из этих редких встреч, вспоминает Павел, отец рассказал ему удивительную историю, которую узнал во время последней экспедиции на Памир: трагедию Анны Гурьяновой.
В 1990-х годах налаженная жизнь Анатолия Ларенка рухнула. СССР распался. В Таджикистане началась гражданская война. В Душанбе настал голод. Очереди за хлебом разгоняли с оружием. Русские стали массово уезжать из Таджикистана. Легендарный вертолетчик Вениамин Кожин уехал в Липецк после того, как одного из его коллег-пилотов убили; инженера Николая Тихомирова нашли мертвым в его доме — ходили разговоры, что он умер от голода.
Ларенок, которому было уже за 60, остался без работы: его газета оказалась никому не нужна. Он не уезжал до последнего, но в итоге вернулся в Ростов-на-Дону, бросив все — даже квартиру. Доживать век ему пришлось в отцовском деревянном доме с печным отоплением.
К новой власти и новым порядкам он относился критически. Но жить на что-то было надо. Понемногу Анатолий Ларенок стал распродавать то, что у него было. Отнес в комиссионку коллекцию минералов, собранных на Памире. И решил отдать в «Труд» историю, которую хранил 10 лет. Так рассказ о судьбе Анны Гурьяновой впервые оказался напечатан.
Еще до того, как уехать из Таджикистана, Анатолий Ларенок однажды пытался продать эту историю: приходил с ней к российским военным, которые издавали собственную газету.
«Тогда все развалилось, все было брошено. Негде было и копейки заработать или хоть прокормиться», — вспоминает военный журналист Алескендер Рамазанов, создавший эту газету и руководивший ею в 1990-х годах. В условиях, когда начался исход русского населения, Рамазанов воспринимал свою газету как гуманитарный центр, как помощь тем, кто «остался не у дел» — в том числе журналистам. Для русских в Душанбе, писали тогда газеты, остались только посольство, православный храм да драмтеатр.
Так к нему в газету и пришел Анатолий Ларенок. Он показал Рамазанову копию дневника Анны Гурьяновой. Рамазанов не помнит, напечатал ли он тогда в своей газете историю Анны. Но помнит, что однажды пересказал ее своему другу, журналисту Олегу Блоцкому. Они вместе служили в Афганистане, а потом их пути разошлись: Рамазанов остался в армии и стал военным журналистом, а Блоцкий поехал в Петербург строить карьеру в журналистике 1990-х.
«Олег работал на издания, которые платили хорошо. Лихие 90-е, люди выживали, и у него другого источника заработка не было. Хватка у него была. Он писал, я помню, про путан, про что-то еще такое, — вспоминает Рамазанов. — Ему нужны были темы чем ярче, тем лучше».
Олег Блоцкий попросил у друга «что-нибудь горячее». «Я говорю: ну на, возьми», — и Рамазанов рассказал ему историю Анны Гурьяновой. Она вышла в журнале «Совершенно секретно», который печатал страшные истории и расследовательские сенсации, часто — ничем не подтвержденные.
Прошло несколько лет, и Олег Блоцкий нашел себе еще одну горячую историю: биографию нового российского президента Владимира Путина. Блоцкий взял у президента и его жены несколько долгих интервью, чуть ли не ночевал в Ново-Огарево, провел собственное исследование и издал две книги с неофициозной историей жизни Путина. Это принесло журналисту сперва большую известность, а потом большую беду.
Биографию, в которой президент представал обычным человеком, в Кремле, опомнившись, решили уничтожить: книжные магазины отказывались брать ее в продажу, телеканалам запретили рассказывать об этом издании, последний тираж книги и вовсе куда-то исчез. Самого Олега Блоцкого, который тогда работал в агентстве «РИА Новости», вскоре уволили. «После этого он пропал, не появляется даже среди своих», — говорит Алескендер Рамазанов. — Мне тоже не удалось с ним связаться: его издатель Андрей Антипов сказал, что «сто лет его не видел и телефон он, видимо, сменил».
Анатолий Ларенок умер в Ростове-на-Дону. На могиле его дочь поставила стелу: на ней отец изображен в своей летной форме на фоне Памира.
Памир, весна 1942 года
Первые дни начальнику хорогского аэропорта Ивану Гурьянову не говорили, что на борту пропавшего самолета были его жена и дети. Потом из-за неразберихи в телеграммах, которые ему отправляли выехавшие на поиски, он решил, что Анну и сыновей обнаружили мертвыми. Он ждал, пока привезут тела: распорядился выкопать в Хороге могилы и приготовить гробы. Сам Гурьянов в поисках участия не принимал: как он позже объяснил следователю, «был занят на службе».
Только услышав о том, что Анну и детей обнаружить не сумели, но пилота и других пассажиров нашли и доставили в больницу, Иван Гурьянов наконец выехал из Хорога, чтобы поговорить со спасенными. В госпитале он услышал от Масловского: «Там такие скалы, что не дойдешь. Незачем из-за трупов самим стать трупами». Майор убедил Гурьянова, что его жена и сыновья мертвы: «У нее ноги до колен отмерзли, она была без движения. И, несомненно, погибла в первую ночь. Сынишка, может быть, на день дольше прожил, но, если и пережил ее, после ее смерти пошел сам искать выход и, немного пройдя, должен был погибнуть».
Гурьянов решил не соваться в горы до весны — пока не закончатся снежные обвалы.
В Сталинабаде тем временем группа великолепно экипированных альпинистов по-прежнему ждала, когда можно будет вылететь на поиски. Теперь, когда с горы спустились выжившие, дело пойдет легче, думали они: стало ясно, где именно искать самолет — и даже обвалы не должны были помешать поиску. Самый опасный с этой точки зрения участок — это как раз от подножья горы до водопада, где нашли мертвого Жуковского. Выше, от водопада к самолету, ущелье уже не такое глубокое, а склоны не настолько крутые. Давало надежду и то, что пилот Княжниченко прошел весь путь и почти не обморозился. Значит, хорошо зная ущелье и имея необходимую экипировку, добраться до самолета можно.
Но надежды геологов не оправдались. В первых числах марта им неожиданно сообщили: их помощь больше не нужна.
В кишлаке Мотравн организовали последнюю экспедицию, собрав самых крепких дехкан; с ними пошли сотрудники НКВД. Но группа снова дошла лишь до места гибели Жуковского и не сумела продвинуться дальше. Несмотря на это, среди жителей Памира оставались люди, которые хотели продолжить поиски: один опытный охотник рвался пойти на перевал, говорил: «Хоть ползком, но дойду», — но его не пустили.
Погода в конце февраля и начале марта почти все время была нелетной. Но несколько рейсов из Сталинабада на Памир все-таки состоялось — причем летали пилоты по-прежнему через «ворота», над ледником Одуди, не облетая горный хребет по реке Пяндж. Летчики просили своего начальника, командира отряда Сергея Долгова, разрешить им во время обычных рейсов заодно кружить и искать самолет. Долгов отказался. Он объяснил это тем, что «не нашел на этот счет указаний».
Рассказывая, почему произошла авария, пилот Василий Княжниченко сказал: он летел точно по курсу, через Рушанские ворота, и его засосало в ущелье исходящим потоком. 12 марта заместитель начальника таджикского управления гражданского воздушного флота, услышав эту историю, дал телеграмму в Сталинабад: «Полет через ворота запретите». С тех пор все самолеты шли по реке, облетая смертельно опасную вершину, где осталась Анна, за пять километров.
Поисковики разъехались, дехкане вернулись к своей колхозной работе. Но уже спустя пару недель, в апреле, охотник Кадам Сафаров заметил, что снег в горах стал плотным, а обвалы закончились. Он собрался в путь и отправился пешком, через горные перевалы, в Ванч, где работал глава местного НКВД Кравцов. Охотник сказал: дойти до самолета можно, дайте разрешение, я дойду. Кравцов не разрешил: сказал, что пойдет к самолету сам.
Спустя еще несколько дней — в середине апреля — Кадам Сафаров снова собрался в путь. Он пошел пешком в Хорог, чтобы получить в районном НКВД разрешение на охотничье ружье. Руководителю хорогского НКВД он тоже сказал, что снег в горах уже достаточно крепкий. Но снова ушел ни с чем.
Дело было в том, что, уезжая в Хорог, Иван Гурьянов велел держать в тайне ото всех памирцев, что его жена везла с собой на борту деньги. Он боялся, что узнав об этом, местные жители найдут способ добраться до самолета — и украдут их.
Памир, весна 1942 года
Только в начале мая 1942 года руководство таджикского управления Гражданского воздушного флота решило: пора искать самолет. Нужно было снять с него все ценные детали: шла война, самолеты Р-5 использовали на фронте, да и в Таджикистане их было всего четыре штуки. Заодно планировали снять и похоронить погибших.
Искать самолет отправились пять человек. Среди них был Иван Гурьянов.
Все, что они знали, — это что самолет лежал где-то в горах возле кишлака Мотравн, куда спустились выжившие пилот и пассажиры. Добравшись до колхоза, мужчины взяли с собой как рабочую силу 10 памирцев-дехкан. Имен их никто не спросил. Знали только одного: охотника Кадама Сафарова.
От Мотравна экспедиция стала взбираться вверх. Дошли до водопада, возле которого три месяца назад лежало тело Жуковского. Горный склон был еще весь в снегу, и к нему вели следы нескольких мужчин, которые шли гуськом. Следы спускались с перевала Пигик. К нему экспедиция и пошла.
Подойдя к подножью, руководители остановились на обед, а памирцев отправили взбираться на вершину, чтобы посмотреть, нет ли за ней самолета. Иван Гурьянов проинструктировал их: если увидят самолет, пусть ни в коем случае к нему не приближаются. Всю дорогу он переживал о деньгах, которые везла с собой его жена — и которые должны были ждать его теперь среди обломков.
Спустя час они услышали крики: дехкане с вершины горы махали шапками и звали их. Оставшиеся на привале поняли, что те увидели самолет, — так что доели и начали восхождение.
Оказавшись на вершине, Иван Гурьянов закричал. Он обернулся к водителю, который шел за ним: «Давай быстрей, Николай! С таджиком, у которого продукты!» — и прыгнул с обрыва в снег.
За перевалом лежал, уткнувшись носом в двухметровую толщу льда, самолет. На его крыле сидела Анна Гурьянова и смотрела на мужа.
Памир, весна 1942 года
Спасителей Анна встретила спокойно. Она была в полном сознании, разговаривала внятно и ясно. Вопреки тому, что рассказывал майор Масловский, Анна была совершенно не обморожена — только истощена.
Еще сидя на горе у самолета, Анна рассказала мужчинам свою версию событий — и она целиком противоречила тому, что говорил, спасшись, Масловский.
По рассказу Анны, после того, как произошла авария, Масловский оглядел самолет и сказал: «Все ясно, виноват пилот. Но мы его топить не будем. Это дело свято». После этого мужчины разбили приборы, стоявшие в кабине пилота — компас и барограф, чтобы определить курс, по которому шел самолет, было невозможно.
Целыми днями мужчины сидели над картой, крутили ее так и этак: пилот не понимал, где именно они находятся.
Еду первое время — пока она еще была, — все делили между собой поровну. Но добывать воду — топить снег, — отправляли Анну: мужчины считали это ее обязанностью. Спать мужчины укладывались в салоне — там, где было теплее всего. Анну же с младенцем отправляли на ночь в холодный фюзеляж. Ее 10-летнего сына Сашу укладывали у двери кабины — а когда она просила взять его туда, где потеплее, мужчины отвечали: «Самим тесно».
Когда офицеры и пилот собрались искать спасения, Анна намерена была идти с ними. Одета она была тепло — на ногах у нее были валенки, а сыну Саше она хотела обвязать ноги одеялами.
Выслушав Анну, напоив и накормив ее, спасители сделали из одеяла носилки и потащили ее вниз. Мотор самолета, за которым экспедиция вообще-то и пошла в гору, забирать не стали: было не до него. Но взяли бумаги, которые нашли в кабине: Анна сказала им, что все три месяца вела дневник в бортовом журнале. Начинал его вести майор Масловский — а после его ухода Гурьянова записывала туда события каждого дня.
Памир, февраль — май 1942 года
Пока был жив сын, они с Анной развлекали друг друга. Рассказывали друг другу сказки и сюжеты фильмов, играли в детское домино, пели песни. Обсуждали, как можно добраться до людей, плакали, вспоминая родных. В морозные дни отскабливали лед с дверцы кабины, чтобы она плотно закрывалась. В солнечные дни лежали на крыле и грелись. По ночам складывали друг на друга ноги для тепла. Смотрели в окно по очереди и прислушивались к шорохам: не идет ли кто спасать их.
27 февраля. «Утром чуть свет проснулись и целый день ждали за нами экспедицию чуть какой шорох мы думаем за нами идут даже воды не грели все ждали, во рту ничего не было» (здесь и далее правописание цитат сохранено).
28 февраля. «Так же ждем экспедиции целый день, спичек у нас уже нет, набираем снегу в банки и ставим в кабине под окном».
3–4 марта. «Опять все ждем за нами экспедицию, но за нами так и нет никого, надежда уже вся отпала на экспедицию, но боимся и говорим, столько мучились давай до последней капли крови терпеть, может быть спасут».
5–6 марта. «Ждем быстрее утра, а утро нам уже ничего не дает ни экспедиции ни самолета за нами нет».
На пятый день после ухода мужчин Анна вспомнила, что, когда у них еще были продукты, Масловский и Вихров обрезали корочки от сыра, прежде чем съесть его. Они с Сашей стали ползать под сиденьями самолета — вдруг найдутся те корочки. Нашли три кусочка.
Больше съедобного у них ничего не было. Только мазь от ожогов — и тело умершего младенца.
Однако голод победил: на протяжении следующих дней она писала в дневнике, что вместе с Сашей им пришлось питаться телом умершего Валерия.
Почти каждую запись она начинала с описания погоды. Если облаков нет и вершины хорошо видны, можно надеяться на самолет. Самолеты мимо них пролетали часто.
7 марта. «Горы были открытые ждем самолета, смотрим слышен звук мотора самолета, но он пролетел хотя и недалеко от нас, но нас не видел, по над Пянджем из Хорога так же пролетел услышали мы гул его и все».
11 марта. «Погода очень хорошая, но почему-то нет ни самолета, ни экспедиции не ждем уже все жданки поели сели и разговорились стали, как нам добраться до Хорога думали думали, но ничего не придумали, потому что мы такие беспомощные и безсильные».
15 марта. «Экспедицию весь день ждали есть надежда, что нас вытащат из этой берлоги».
16 марта. «Как только услышали гул мотора, так выскочили, но ни мотора ни экспедиции ничего нет. Наверно придется умирать потому, что надежды на спасение никакой нет, уже сидим целый месяц и ничего ни с какой стороны нет».
Так прошел месяц. В конце марта Саша стал бредить по ночам. Он просыпался, бросался на окна, пытался убежать. Звал отца. Просил горячего сладкого чаю. Анна не спала — держала сына, помогала ему успокоиться. Есть Саша отказывался. Анна проткнула пряжкой вену на руке и нацедила сыну полстакана собственной крови — он попил.
23 марта. «Встали чуть свет, погода опять плохая и часов в 10 утра скончался мой любимый мальчик Александр Иванович Гурьянов, только сказал прощай моя дорогая мамочка умирать мне не охото я поплакала, вытащила его в фюзеляж записала села в дневник, погода бушует, почти засыпало снегом весь самолет и я осталась как зверь в берлоге одна не с кем мне поговорить настает ночь я ложусь одна боюсь, хотела задушиться, но руки не налегают очень боюся буду терпеть до конца».
После смерти сына Анна на несколько дней перестала выходить из самолета. Она чувствовала, что пришла весна. Днем становилось жарко, и она снимала пальто и шаль. Даже мухи проснулись — настолько стало тепло. На вершине, за которую зацепился самолет, появились птицы: были слышны их голоса. По ночам у самолета раздавался вой: Анна писала в дневнике, что это волки.
Оставшись в одиночестве, Анна стала придумывать себе занятия. Отгребала снег от самолета. Резала себе ногти на пальцах. Ковыряла в носу, пока не хлынет кровь. Вела дневник.
Чем теплее становилось, тем больше падало снега. Пару раз кабину самолета заносило снегом выше окон. Раньше Анна хотя бы могла смотреть из окна на горы — а теперь ей приходилось, пока не откопается, сидеть в темноте.
27–28 марта. «Уже сил моих нет, но Сашу трогать не охота».
29 апреля. «Встала утром рано, продула окошко, погода очень хорошая даже ни одного облачка на небе нет, я сразу обулась и стала вылезать наружу, как обычно беру с собой красную тряпку, чтобы ею махнуть и быстрей обнаружил меня самолет, встала на заднюю плоскость и жду, слышу звук моторов звонкий, но мне не было их видно, но очень близко пролетели. Я сидела долго ждала, но нет и нет. Я тогда с печальной головушкой влезла в кабину».
Анна писала, что мечтает либо о спасении, либо о том, чтобы пришла лавина и закончила ее мучения. 8 мая — за день до того дня, когда ее нашли, — Анна решила: «Если до 15-го не обнаружат отрежу у [своих] ног два пальца, а дальше видно будет».
Она размышляла о том, чтобы отрезать собственные пальцы, потому что вся другая пища закончилась. И от тел обоих умерших детей к тому моменту остались только кости.
Памир — Сталинабад, лето-осень 1942 года
В больнице Анна быстро пошла на поправку. Говорила о нарядах, мечтала, что скоро поправится и будет веселиться. Она ни на что не жаловалась и ела с аппетитом. Правда, иногда после еды ее рвало. Весила она 39 килограммов.
Когда узнавшая о произошедшем художница попросила у Анны разрешения сделать ее портрет, та согласилась с охотой. Всем вокруг Анна говорила, что, когда вернется в Сталинабад, будет в большом почете, потому что сейчас вся столица говорит о ней и считает ее героиней.
В Сталинабаде тем временем НКВД возбудил уголовное дело. С Анной следователь по особо важным делам, которому поручили им заниматься, поговорил только один раз и недолго: наблюдавший ее врач Марк Серейский, знаменитый советский психиатр, который специально прилетел в хорогскую больницу из Сталинабада, считал ее состояние слишком нестабильным для допроса. Интересовало следователя не только по чьей вине Анна и ее сын остались без помощи, но и что происходило три месяца на вершине горы, пока она сидела там одна с ребенком. Выяснить это он пытался по косвенным признакам.
У всех, кто видел привезенные с горы черепа детей, он спрашивал, не заметили ли они на них следов ударов. Уточнял у врачей, что им рассказывала Анна и верят ли они ее рассказам.
Врачи, наблюдавшие Анну, прочитали ее дневник — и многое из того, что в нем было написано, подвергли сомнению. Например, им не верилось, что Анна поила Сашу своей кровью: во время осмотра они даже специально проверили ее тело на предмет следов уколов и никаких следов не нашли.
Еще врачам казалось подозрительным, что так рано — спустя семь дней после аварии — умер двухмесячный младенец: ведь за такой короткий срок в груди у матери не могло истощиться молоко. Доктора спросили ее об этом — и она ответила: Валерий умер от холода. В салоне самолета ей места не было, сказала она: там на ночь оставляли одного Сашку, — а ее вместе с младенцем отправляли спать в холодную хвостовую часть самолета.
Ожидания Анны не оправдались. В Сталинабад она не вернулась почитаемой всеми героиней. Пилота Княжниченко отправили в штрафной батальон на войну, где он погиб через год. Вихрову и Масловскому ампутировали ноги. Привлекли ли их к ответственности, неизвестно. Уголовное дело засекретили. В газетах ничего не писали.
В 2025 году редакции «Холода» удалось получить доступ к материалам дела в государственном архиве в Душанбе и снять с них фотокопию. Среди этих материалов есть перепечатанный на печатной машинке дневник Анны Гурьяновой, а также показания обвиняемых и свидетелей по делу, в том числе ее мужа Ивана Гурьянова.
Памир, 2025 год
Самолеты на Памир летают и сейчас. Горный аэропорт в кишлаке Ванч — узкая взлетная полоса вдоль реки, рядом пасутся коровы. Начальнику этого аэропорта Гайратшо Шоеву каждый час звонят из Душанбе и спрашивают погоду, чтобы передать ее другим бортам, которые летят над хребтами. Он докладывает, глядя сквозь лобовое стекло: «Горы закрыты». Это значит, что вершин не видно за облаками.
«Бывает, в постели уже лежу — звонят, погоду спрашивают. Я даже могу не смотреть, когда погоду даю. Столько лет прошло, изучал, уже все выучил. Глаза закрываю — все равно знаю, что за погода», — говорит он.
Гайратшо выучился на пилота еще в Советском Союзе. Сперва поступил в художественное училище и хотел стать хореографом — но родственники посоветовали ему бросить: «Говорили: “Ты с девушками учишься, там одни женщины, что-то на мужика не похож”».
Он много раз летал по сложным памирским авиатрассам. Самое опасное в воздухе над горами — это восходящие и нисходящие потоки воздуха, которые могут захватить самолет. «Боишься, [держишься за] штурвал. Сильно бросает туда-сюда, — описывает он полет. — Если самолет мощный, то полный газ выдаешь, двигатель мощнее становится и может проходить везде. А если малый газ, то, если в струю попадешь, может тебя сталкивать туда-сюда. Иногда вбок бросает, а иногда — смотря откуда дует ветер, смотря какой у него вихрь. Они между собой встречаются, ветра в воздушном пространстве и вихри создают. Вот в эти вихри попадешь — и плохо. Холодный и теплый фронты встречаются, и получаются торнадо-морнадо».
Гайратшо за время работы пилотом проходил и «Рушанские ворота». «Протиснуться там можно, если погода хорошая, видимость хорошая. А если облачность, ты же не видишь ничего. Хорошая дорога — она в обход чуть-чуть идет. А они [в 1942 году] хотели хулиганить, по прямой, через ворота. Хулиганы, бандиты делают так», — объясняет он.
Историю Анны Гурьяновой он знает. Разговоры о ней ходили на Памире, вспоминает он: «Говорили: “Аня-Аня-Аня, Аня — людоед”. Так что я сразу о ней вспомнил».
Авиакатастрофы — часть истории Памира. Некоторые из них благодаря советской прессе оказались мифологизированы и возведены на пьедестал: например, история о пилоте Степане Синкевиче, который, потерпев крушение, спас таджикскую девочку Назирбиби и потом — рассказы расходятся — то ли удочерил ее, то ли приехал через много лет на ее свадьбу.
В кишлаке Мотравн — том самом, куда спустились выжившие пилот и пассажиры, — живут небогато. Кто позажиточней, тот встречает гостей самосой — пирожками с мясом. Кто победнее, ставит на высокое крыльцо перед домом, где принято сидеть и пить чай, шелковицу, тутовник и перетертые с сахаром сушеные яблоки. «Простите, что без мяса: до вас были гости, только что ушли», — говорит местный учитель Мерджон Мерджонов, разливая шурпу. О произошедшем с Анной Гурьяновой он знает: его отец был одним из тех дехкан, кто ходил искать пропавший самолет. Но история этих советских людей с русскими именами его особо не интересует — с куда большим энтузиазмом он показывает огромный камень с высеченной на нем арабской вязью, сохранившийся в Мотравне с XV века.
Кишлак втиснут в узкую долину между горными вершинами, и жители с трудом выкраивают себе клочки плодородной земли. Летом пасти скот уходят в горы — как раз в сторону того перевала, где ждала спасения Анна. Один из местных рассказывает, что притащил к себе на участок крыло того самого самолета — хотел использовать его для хозяйственных нужд, — но кто-то его у него украл.
Рано утром здесь совершают намаз, на завтрак едят ширчой — это чай с молоком, солью и маслом, куда кидают куски лепешки. Если у кого-то из соседей праздник — сын, например, вернулся из армии, — отмечают два дня: в первый день зовут мужчин, во второй — женщин. Дастархан — большое застолье с шурпой, лепешками, салатами — накрывают в передней комнате дома на устроенном там возвышении: на нем и сидят, и расставляют еду.
Служивший в России Гайрат Шоев — один из немногих на Памире, кто говорит по-русски. В советское время, рассказывает он, русских здесь было много: «Учителя, врачи, шоферы, в экспедиции — кварц добывали. В любой сфере русские руководили, а наши подчинялись. И на земле работали».
Остались кое-где женщины, вышедшие замуж за местных — «у кого муж хороший, те остались».
В доме на окраине кишлака Ванч, по которому ходят — моют посуду, сушат хрусталь на солнце, нянчат детей — не говорящие по-русски молодые женщины, внучки и невестки, живет одна из них: 92-летняя Валя.
Валя приехала на Памир 75 лет назад, в 1951 году: ее дядя, капитан контрразведки в Душанбе, забрал ее сюда из Оренбурга. Она выучилась на бухгалтера, поехала по распределению в Ванч работать в райисполком, вышла замуж — и осталась.
«Старше меня в Ванче нет», — говорит она. Валя проводит дни, лежа на кожаном диване, в длинном, ниже колен, халате и платке, почти не ходит и не слышит, разговаривает с трудом. По-таджикски понимает лучше, чем по-русски. Но услышав имя Анны Гурьяновой, оживляется. В юности Валя дружила с ней, когда та уже после катастрофы приехала в Ванч работать в промышленной артели.
«Аня Верховых! — Валя помнит ее по девичьей фамилии. — Мы с ней дружили. Что, рассказать, как было?»
«Они пошли и пропали: нету, нету, нету. Она говорит, я не знаю, что делать. И продукты кончаются. Простынь поднимаю, самолет вверху меня не видит. Потом у нее скончался мальчик младший. А старший говорит: мама, давай будем кушать. Она говорит: я как буду кушать, не могу. Безвыходное положение. А продукты закончились. И покушали его. Потом старший мальчик скончался. Я, говорит, его тоже покушала».
«Потом ее забрали, вроде как она ненормальная. Оставили в Душанбе на лечение. Потом она оттуда приехала сюда, в Ванч. Здесь промартель была. И она здесь работала. Раньше она с мужем была и только детей смотрела, не работала. А потом приехала сюда, бедная, пришлось ей работать».
Историю о крушении самолета Валя вспоминает со слов самой Анны. «Она сама все рассказывала. Рассказывала со слезами». Сильнее всего, говорит она, Анна жаловалась на то, что муж не искал ее:
«Она деньги везла. Через полтора месяца (на самом деле почти через три. — Прим. “Холода”) муж пришел, говорит: “Деньги ты привезла?” А она говорит: “Тебе деньги нужны были, а мы не нужны были”».
О самой Анне, хоть они и дружили, Валя толком рассказать не может: «Как все женщины она. Общительная». Зато, помолчав, говорит:
«А еще что я вам расскажу. Парень с девушкой встречались в кафе. У девчонки было белое платье, белые туфли, прическа белая. И вот однажды этот парень кофе разлил ей на платье, она встала и ушла. Парень приходит к ней домой и спрашивает, где она. А ему говорят: ты что сумасшедший? Она уже два месяца как скончалась. Он говорит: “Вы меня не обманывайте, она вот так вот была одета, я на нее кофе пролил”. Привезли милицию, открыли гроб, и действительно — у нее на платье пятно. Это в газете было».
Душанбе, 2025 год
Душанбинский микрорайон Жилмассив — это ряды старых советских двухэтажек. Во дворах, рядом с детскими площадками, на разбитом асфальте и утрамбованной земле, стоят тандыры — огромные, размером больше автомобильной шины, обмазанные снаружи глиной печи. Возле них — кто на корточках, кто на бордюре, кто на расстеленном на бетонном блоке ковре — сидят женщины. Тут же, на самодельных фанерных столах, они раскатывают лепешки, лепят их к внутренним стенам печи и достают, складывая стопкой на газету: огромные, размером с три головы.
Все женщины одеты одинаково: в платки и прямые длинные платья, под ними — сшитые из такой же ткани брюки до щиколотки. Вся одежда одного и того же фасона, отличаются только цвета: оранжевый с красными и зелеными цветами, сиреневый бархат со стразами, голубой с кремовыми вензелями. Только сумки — маленькие, из матовой кожи, с обвесами-цепочками — европейские.
К вечеру все пространство двора — на турниках сушатся одеяла-курпачи, на решетках окон на первых этажах развешаны носки, к столбам приклеены объявления об автобусных перевозках в Россию — заполняется женщинами и детьми. Школьницы прыгают через резиночки, шушукаются возле куста с ягодой, малыши ковыряются палкой в земле, виснут на ограждениях газона, засовывают в рот огромные куски хлеба, гоняют кота и пинают полиэтиленовые пакеты. Смартфонов ни у кого в руках не видно.
Мужчин во дворе нет. Они собираются снаружи, за пределами двора: на тротуаре между домами и проезжей частью. Часть тротуара прикрыта навесом, под ним стоит бильярдный стол. Вокруг него — толпа мужчин. Тут же, между магазинами — темный проем: внутри накурено, на стене висят рога. Это пивная. Внутри виднеются в темноте мужские лица.
Этот маленький городок, построенный в советское время, не всегда выглядел так. Тандыров посреди двора раньше не было. Было много русских. «Приехали из кишлаков и устроили тут кишлак», — пренебрежительно говорит о новых соседях пожилой таджик, заставший Советский Союз. Молодая русская женщина с гордостью вспоминает, какие уважаемые люди жили тут раньше: одна из квартир в Жилмассиве, например, принадлежала балерине Сталине Азаматовой.
Почти никого, кто помнил бы Анну Гурьянову, на Жилмассиве не осталось. Только пожилая Хайримо, женщина родом с Памира, которая жила в этом районе, когда была совсем девчонкой, помнит, что каждый день под окнами двухэтажек валялась пьяная женщина. Иногда ее жалели и подкармливали остатками еды из местной кулинарии. Иногда под руки уводили домой.
Еще юная Хайримо пару раз пыталась вразумить соседку: «Тетя Аня, зачем вы пьете?» Та в ответ говорила: «Я такое пережила, вот и пью».
За те три месяца, что Анна провела на горе, Иван Гурьянов успел жениться на другой. Сама Анна спустя несколько лет тоже вышла замуж и родила троих детей. Ее муж, Николай Смирнов, как болтали соседи на Жилмассиве, был освободившимся из колонии коллаборантом: служил полицаем на оккупированных территориях во время войны.
Муж работал художником, расписывал какие-то штуки для интерьера, а Анна устроилась дворничихой. Оба они очень сильно пили, а когда пили — скандалили. Душанбинец Тимур Балаков, который рос в квартире прямо над Анной и Николаем, вспоминает, что слушая крики, доносившиеся снизу, научился материться. Эти скандалы — главное, что он любит вспоминать, рассказывая о своей соседке тете Ане. «Он ей кричал: “Людоедка!” А она ему: “Хайль Гитлер!”»
Душанбе, 2025 год
Книгу с рассказами о восхождениях Евгения Лоренца, среди которых была и история Анны Гурьяновой вместе с копией ее дневника, напечатали тиражом 500 экземпляров. За несколько лет Лоренц раздарил их все, только одну книгу оставил себе. Вручил он экземпляр и участковому, который однажды зашел к нему познакомиться. Речь зашла об истории Анны. «Я участковому сказал: “Вот этот рассказ почитай”. А он: “И что, посадили?” Я: “Кого?” — “Ее”. — “А ее за что сажать? За что? За то, что ее бросили в горах? Она же не живых там кромсала. У нее дети умирали. Представь, человека бросили, никто особо не искал”».
За всю свою жизнь Евгений Лоренц, знаток таджикистанских гор, десятки раз ходил искать потерпевших в крушении или застрявших на вершинах людей. Спасательные операции он называет словом «спасаловки». После крушений вертолетов и самолетов, впрочем, чаще приходилось собирать трупы. Отдирать приваренные к фюзеляжу после пожара тела, заворачивать в ткань, натягивать веревку над ледником, цеплять тела карабинами и пускать их через трещины на вертолетную площадку. С застрявшими во время восхождения альпинистами ситуация такая же. Лоренц шутит: «Ты либо крутой альпинист, либо ты альпинист всмятку».
К тому, что он сам выбрал делом жизни настолько опасное занятие, Лоренц относится философски: «Можно и с табуретки упасть, об стол башкой удариться — и все. Вот тебе и да».
После того, как он узнал историю Анны, он взял себе за правило: пока не найдется тело, не прекращать спасательные работы.
«Я уверовал в это. В голову себе вбил. Пока не нашел тело, искать. Вдруг человек живой?»
Утром в августе 1996 года Лоренцу сообщили: на пике Коммунизма — самой высокой вершине бывшего СССР, 7,5 километров — произошло несчастье. Группа альпинистов — трое иранцев и инструктор-украинец — не вернулась с восхождения.
Три дня Евгений Лоренц вместе с другими альпинистами по снегу и скалам, рискуя попасть под лавину, поднимались к вершине в надежде встретить по дороге пропавших. Но никого не было — только однажды они приняли за человека камень. На высоте 6,7 километров обнаружили колышки от палатки — но не людей.
Спасателей постоянно преследовала мысль о том, что это восхождение они совершают зря. «Пошла такая мыслишка: может быть, они не здесь, может быть, их сдуло. Там такой гребень — шаг вправо, шаг влево, и ты улетаешь». Эта версия казалась самой вероятной — и значит, искать пропавших альпинистов нужно было не на вершине, а внизу, под горными склонами.
Чтобы удостовериться, что на вершине пропавших нет, нужно было подняться еще на 200 метров. Но каждый час восхождения угрожал жизни спасателей — Лоренц уже почти не чувствовал пальцев и щек. На высоте 6800 метров по-прежнему не было ни души. Лоренц со своим коллегой-альпинистом хотели сдаться и спуститься обратно. Но решили «для очистки совести» все же подняться еще на 100 метров.
Чтобы хоть как-то согреться, Лоренц прибавил шагу. И в самом конце пути — за перегибом гребня — увидел лежащую на камнях желто-голубую палатку, которую рвал ветер. Он заорал коллеге, что палатка здесь, и сильно закашлялся.
Из палатки донесся вопль. Внутри было двое: Масуд плакал и просил по-английски не покидать их, Хусейн лежал молча. Они находились на высоте почти 7 тысяч метров уже пять дней — и у Евгения Лоренца «встал ком в горле»: он понял, что могло бы произойти, если бы они все же решили развернуться и пойти вниз.
«Вот видите, нашли же. А если “а, там, наверное, туда снесло, повернулись бы и ушли” — еще бы два человека бы погибло. Пока не найдешь тело, продолжай искать».
