Августовским утром 1990 года самолет в Якутии должен был выполнять обычный местный рейс, который занимал около полутора часов. Экипаж рассчитывал быстро слетать туда и обратно, но не успел самолет набрать высоту, как старшая бортпроводница получила записку от одного из заключенных, которых перевозили под охраной. Там говорилось, что самолет захвачен. Полуторачасовой рейс затянулся на 30 часов, а самолет в конце концов оказался в Пакистане. Как преступникам удалось провернуть аферу с захватом самолета, что было дальше и какие сюрпризы преподнесла им судьба — в материале «Холода».
День Воздушного флота СССР в 1990 году выпал на 19 число — его отмечают в третье воскресенье августа. Несмотря на профессиональный праздник, аэропорт якутского города Нерюнгри работал по расписанию. В 12:25 по местному времени (06:25 по Москве) самолет Ту-154 авиакомпании «Аэрофлот» вылетел в Якутск.
Расстояние между Нерюнгри и Якутском в 660 километров самолет преодолевает за час-полтора. Члены экипажа радовались: быстро долетят, сделают небольшой перерыв в аэропорту столицы Якутской АССР, потом обратный рейс — и останется время отметить праздник.
Однако не успел самолет набрать высоту, как старшую бортпроводницу Татьяну Ян-Чун-Тай позвал один из пассажиров с задних сидений. «Он мне передал записку, я прочитала ее на кухне среди своей бригады, — вспоминала она в разговоре с “Холодом”. — Мы еще посмеялись: что это, шутка, что ли в честь праздника?»
Но оказалось, что это не шутка. В записке было написано, что самолет захвачен.
Несколько строк на обрывке бумаги
Татьяна Ян-Чун-Тай (в 1990 году у нее была фамилия Шарфгалиева) была старшим бортпроводником рейса Нерюнгри — Якутск. Ей было 26 лет, у нее были муж и пятилетний ребенок. Кроме нее на борту было еще шесть членов экипажа: два бортпроводника, Наталья Филипенко и Сергей Рыбников, командир воздушного судна Анатолий Листопадов, второй пилот Сергей Турьев, штурман Александр Орловский и бортинженер Алексей Камошин.
Пассажиров на рейсе было 85, среди них — 15 арестантов. На этом самолете их этапировали из местного изолятора временного содержания (ИВС) в Якутск. Перевозка заключенных самолетом — стандартная практика как в России, так и в других странах мира: под конвоем и не рядом с другими пассажирами.
Как рассказывал диспетчер аэропорта Нерюнгри Владимир Христолюбов, у них с коллегами для таких случаев даже существовало кодовое слово — «футболисты».
«Это была нормальная практика, — объяснял Христолюбов. — <...> первыми запускали заключенных, их сажали на задние ряды, а потом уже запускали пассажиров. <...> Когда мы прилетали уже в конечный аэропорт и пассажиры должны быть высажены, подъезжала машина конвоя, и их уже в последнюю очередь высаживали».
Но, видимо, в тот день порядок был нарушен. «Основная масса пассажиров сидела в первом салоне, может быть, человек 70 пассажиров, — вспоминала бортпроводница этого рейса Наталья Филипенко. — Потом довезли чуть-чуть второй салон и зеков в последнюю очередь».
Это этапирование заключенных было внеплановым, потому что изолятор в Нерюнгри оказался переполненным. Позже руководитель служебного расследования Владимир Максимов объяснял: деревянное здание изолятора было рассчитано на 21 человека, а в тот день в нем было 29, плюс те, кого задержали за хулиганство и бродяжничество.
Когда заключенные сели в самолет, ничего особенного в их поведении бортпроводники не заметили. Необычным было другое. Как объяснял Максимов, по инструкции этап такого рода должен был состоять не более чем из 10 человек, а охранять их следовало восьми конвоирам во главе с офицером. Но если в аэропорт арестантов везли 11 сотрудников, то в самом самолете с ними остались только три сержанта.
Газета «Коммерсант» через несколько лет после событий писала, что остальным охранникам на борту самолета просто не хватило места. Впрочем, проводивший расследование в 1990 году Максимов об этом не упоминал, зато он подтвердил, что на 15 арестантов было всего пять пар наручников.
Тимофей Астахов
Как потом будут оправдываться сотрудники ИВС, наручники под конец существования СССР, на пятый год перестройки стали, как и многое другое, дефицитом. Недостающие вроде бы даже заказали на Нерюнгринском ремонтно-механическом заводе, но там не успели выполнить этот заказ. Впрочем, отсутствие наручников для всех «футболистов» не сильно смутило членов экипажа: у конвоиров своя работа, у бортпроводников своя.
Преступники между тем были разные: кто-то сидел за убийство, а кто-то — за банальную кражу. Самый молодой из них, Константин Шатохин из Донецка, которому в августе 1990 года едва исполнилось 16 лет, сел за кражи и угон машин.
Тимофей Астахов
24-летний Андрей Сомов, как потом рассказывал Шатохин, якобы попал в заключение за кражу двух ящиков водки, да и вообще не должен был оказаться на этом этапе. Сомов якобы получил два года «химии», то есть принудительных работ с ограничением свободы (изначально среди таких работ было строительство химкомбинатов, позже название перешло на весь тип наказания), и должен был сам добираться до места отбытия наказания.
Бывший боксер Андрей Исаков оказался под следствием за вымогательство, то есть рэкет.
Про 28-летнего Владимира Евдокимова в программе «Следствие вели», посвященной этому угону, рассказывали так: он убил человека, а потом прострелил себе ногу в надежде доказать, что это было самообороной. Но ранение оказалось слишком серьезным, и ногу пришлось ампутировать.
Константин Шатохин спустя годы рассказывал про него еще одну удивительную историю: «Евдокимова <...> поймали после довольно яркого побега. Как в “Джентльменах удачи”, он смог покинуть колонию в цистерне, но только не с цементом, а с соляркой. Не понимаю, как он там не задохнулся. Затем до задержания он разными способами с одной ногой смог преодолеть где-то 800 километров».
Евдокимов зашел в самолет последним из арестантов. Вместо одной ноги у него был протез, и почти никто на борту не знал, что он спрятал внутри.
Не прошло и нескольких минут после взлета, как Евдокимов достал клочок бумаги и стал на нем что-то писать. Потом он подозвал бортпроводницу, передал ей записку и потребовал отнести ее командиру корабля.
«На обрывке бумаги было просто несколько строк, что самолет захвачен, меняем курс, сообщите командиру <...> — вспоминает Татьяна Ян-Чун-Тай. — Обстановка была совершенно спокойной. Кто-то из заключенных просто передал мне записку, еще сидя в наручниках. <...> Я прочитала ее на кухне среди своей бригады. Мы еще посмеялись: что это, шутка, что ли. <...> Я уже приняла решение, как старший бортпроводник. Думаю, я сейчас еще раз выйду в салон и проверю, задам какие-то вопросы.
Когда Татьяна вернулась к заключенным, она поняла, что это совсем не шутка.
«Какие шутки? Самолет захвачен»
В салоне рэкетир Исаков стоял с обрезом в руках. Оружие достали из протеза Евдокимова несколькими минутами ранее.
«Перед тем как передать [записку] стюардессе, Исаков, не привлекая внимания окружающих, показал обрез, — вспоминал об этом позже Шатохин. — У меня в тот момент челюсть отвисла. Вот, думаю, влип. Я посмотрел на гражданских впереди, стало как-то не по себе, но сделать в той ситуации я ничего не мог. Евдокимов передал записку стюардессе, она ушла. Вернулась через пару минут и сказала, что мы шутим <...>. Тут Исаков вскочил с этим обрезом и сказал: “Какие шутки? Оставаться на местах, самолет захвачен”».
Угонщики показали на сумку с какими-то проводами и сказали: это бомба, и если их требования не выполнят, они взорвут самолет.
В 06:40 утра, через 15 минут после взлета, авиадиспетчерам аэропорта Нерюнгри сообщили, что самолет угнан.
В программе «Следствие вели» включали запись радиообмена экипажа самолета с наземными службами. Во время этих переговоров кто-то спрашивает, делали ли досмотр.
— Не делали, они прямо на полосу уехали. Им никогда мы не делали досмотра.
Тот факт, что заключенных не досматривали перед посадкой на самолет, подтверждают и слова Шатохина. «В ИВС нас в сопровождении трех конвойных посадили в автобус ПАЗ, — говорил он. — Все происходило абсолютно штатно, меня на следствии этапировали в Якутск, и я уже был знаком с процедурой — никакого досмотра в аэропорту не было, заключенных подвозили прямо к трапу самолета, после чего сразу заводили в салон».
В программе «Следствие вели» объясняли, как такое могло произойти: автозак опоздал, до вылета оставались минуты. Поэтому, чтобы не задерживать рейс, охранники пропустили заключенных без досмотра.
Юлия Дудкина
Как писали «Известия», проверка МВД установила, что представители Нерюнгринского горотдела внутренних дел поступали так и раньше, разве что таких больших этапов не было. Но «упрощенный» подход к службе здесь вошел в систему.
Оставался еще один вопрос: откуда у угонщиков вообще взялся обрез? Шатохин позже вспоминал, что обрез появился у Евдокимова еще в изоляторе. «Один из охранников принес его прямо в ИВС и передал Евдокимову в обмен на новый импортный спортивный костюм, — рассказывал он. — Это было за две недели до захвата, затем все это время оружие постоянно прятали в разных местах изолятора. <...> Я этому Андрею, который обрез принес, сам давал 15 рублей, чтобы водки достал, — и он приносил. Любой каприз исполнялся».
Чтобы разведать обстановку, в салон пошел бортинженер Алексей Камошин. Он был самым взрослым членом экипажа и, как вспоминала Татьяна Ян-Чун-Тай, наиболее спокойным и уравновешенным. Его уже нет в живых, но он рассказывал о событиях того дня в передаче, вышедшей в 2007 году. По его словам, в салоне Камошин увидел такую ситуацию: Исаков стоит с обрезом в руках, на него направили оружие трое милиционеров, а рядом — сумка с бомбой. Недолго подумав, Камошин решил: не надо напрасно злить угонщиков, и потребовал, чтобы конвоиры сложили оружие. Подчинились все, кроме одного — сержанта Сергея Борща.
По другой версии, которую озвучил Шатохин, остальные милиционеры даже не вставали. Только Борщ моментально вскочил, наставив автомат на Исакова. Они стояли друг напротив друга, требуя бросить оружие.
Как бы то ни было, в какой-то момент картина была устрашающей: самолет уже был в воздухе, на борту — женщины и дети, а в хвостовой части стояли двое мужчин с оружием. И вдруг раздался выстрел.
«Поднимайся, тут самолет угнали»
Стрельба в самолете может привести к разгерметизации: воздух начнет выходить через пулевое отверстие, в салоне упадет давление, а у людей может начаться гипоксия — нехватка кислорода. Обычно в таком случае у пассажиров есть от 30 секунд до нескольких минут, чтобы надеть кислородные маски.
Выстрел произвел сержант Борщ. Но оказалось, что первые три патрона у конвоиров были холостыми, поэтому он был вынужден отдать оружие.
Угонщики озвучили свои требования: вернуться в Нерюнгри. Они потребовали, чтобы после посадки самолета им передали автоматы, рации и бронежилеты, а также доставили из ИВС еще двоих их подельников.
Тимофей Астахов
О готовящемся побеге на борту среди заключенных знали только Владимир Евдокимов и Андрей Исаков. А организаторов на самом деле было четверо. Двух других звали Сергей Молошников и Владимир Петров, и их в самолете не было.
При этом, если верить Шатохину, именно Молошников был инициатором побега. «Молошников был очень умным и смекалистым, — рассказывал Шатохин впоследствии. — За полтора года до угона самолета он совершил свой первый побег из этого же ИВС. Специально пробил себе легкое, его вывезли в больницу, сделали операцию, после которой он с помощью подельников сбежал. Через год его поймали и снова привезли в Нерюнгри. В июне 1990 года (тогда был мой первый день в этом ИВС) Молошников при полном попустительстве охраны совершил второй побег. Когда их поймали через три дня, то привезли синими от побоев. Им очень повезло, что большое начальство приехало. Руководство ИВС было в бешенстве, и я думаю, их так просто расстреляли бы, списав на попытку к бегству или оказание сопротивления. После второго побега Молошников задумал третий, решив угнать самолет».
В 08:06 утра по Москве (14:06 по местному времени) самолет приземлился в Нерюнгри. В это время диспетчер Христолюбов как раз привез праздничный обед для своей смены: как и экипаж угнанного самолета, они тоже собирались праздновать день Воздушного флота. «Ты давай сам быстрее поднимайся, тут самолет угнали», — по его словам, услышал Христолюбов и подумал: глупая шутка.
К этому моменту в аэропорту уже собрались сотрудники милиции и КГБ. Из Якутска отправили группу захвата, но до ее прибытия надо было тянуть время. Занимался этим командир авиаотряда Нерюнгри Владимир Ганчук и некоторые прокуроры, которые вели дела заключенных. На переговорах также был бывший начальник уголовного розыска Нерюнгри Николай Пак, который знал часть угонщиков.
Софико Арифджанова
«Командир отряда назвался, просил принять его на переговоры. Объяснил: будет один, нужно согласовать условия передачи оружия, парашютов, ну, и “своих”, — вспоминал авиадиспетчер Владимир Христолюбов эти переговоры. — Через некоторое время получили согласие, но предупредили, что при малейшем подозрении на подготовку штурма будут стрелять. Подали трап, Ганчук снял китель и в одной рубашке, стоя на трапе, поехал к самолету. Медленно двигался трап с командиром отряда, белая рубашка которого была как флаг парламентера». Пока Ганчук и остальные вели переговоры, угонщикам привезли бронежилеты и автоматы.
«Принимал оружие Исаков. Со знанием дела проверил каждый ствол, выстрелом в лесополосу. А там сидели в оцеплении милиционеры. К счастью, никто не пострадал», — вспоминал Христолюбов.
Часть процесса переговоров ему удалось снять на видеокамеру — она была у него дома, и с разрешения кагэбэшников он сходил за ней. Потом, как он вспоминал, эту запись у него забрали. А спустя несколько лет он увидел эти кадры в передаче «Следствие вели».
Через некоторое время привезли остальных организаторов угона — Петрова и Молошникова. Тем временем прибыла и группа захвата во главе с майором Журавским. И тут переговоры, которые, по словам Христолюбова, сначала были успешными, зашли в тупик.
«Этот солдафон с одной извилиной возглавил штаб. Сразу потребовал к микрофону организаторов угона (Евдокимова или Исакова), — вспоминал он. — Перед этим переговоры вели Ганчук и прокуроры. Они почти склонили Евдокимова к сдаче. Но грубый тон майора, не терпящего возражений, вдруг разозлил Исакова, который отказался от переговоров и потребовал быстрой заправки, а иначе, сказал, расстреляет Борща. Этого сержанта угонщики сильно невзлюбили и выводили как бы на расстрел несколько раз…»
Дарья Волошина
Самолет в результате заправили — он готов был лететь дальше. Но перед этим преступники проявили милосердие: женщин, детей и пожилых мужчин они отпустили. 41 пассажир покинул борт. Дали выбор и арестантам, которые не знали о плане. Шестеро ушли, остальные присоединились к угонщикам.
«Они были то агрессивные, то такие пассивные. <...> Конечно, нас, девочек, не отпустили, сказали: бригада полетит с нами. Но отпустили стариков, женщин и детей. И даже предложили своим заключенным, которые с ними были: если кто-то хочет выйти, <...> то можете выйти сейчас. <...> У них должен был остаться свой костяк», — вспоминает Татьяна Ян-Чун-Тай.
Бортпроводница Наталья Филипенко рассказывала, что среди обычных пассажиров был человек, который сам только что освободился из заключения. «Ребята, выпустите меня, потому что у меня срок закончился, я не хочу с вами. И они его выпустили», — вспоминала она.
Чтобы повлиять на Исакова, одного из организаторов угона, оперативники нашли его родителей. Мама по телефону убеждала его не делать глупостей, но он не послушался.
В итоге из 15 заключенных ушли шесть, но подъехали еще два. На борту остались 11 арестантов, разоруженные конвоиры, члены экипажа и пассажиры-мужчины. Всего — 47 человек.
«Берите, читайте, кушайте»
Было около 18:15 по местному времени (12:15 по Москве), когда Ту-154 вновь взлетел и по приказу угонщиков объявил курс на Хабаровск. Однако вскоре стало ясно, что на самом деле направление выбрано совсем другое: не на юго-восток, а на запад, над Бодайбо и Братском. Через 3,5 часа полета самолет запросил посадку в Красноярске для дозаправки.
«Мы вылетели дальше. Питание нам не загрузили, потому что настолько экстремально развивались события. Нам привезли воду, аптечки и все. <...> И заключенные достали свой провиант. Там у них была тушенка, чай, у нас были кипятильники, у кого-то колбаса была, хлеб. В общем, что такое необходимое заключенным привозят. И мы все это поделили на оставшихся пассажиров», — вспоминает Татьяна Ян-Чун-Тай. О том, как заключенные делились едой с пассажирами, рассказывали и другие очевидцы событий.
«Представьте картину: террористы после взлета взяли у стюардесс тележку, разложили на ней свои припасенные журналы, нарезали хлеб, сало, колбасу, открыли консервы и покатили по салону — берите, читайте, кушайте. Может быть, сейчас кому-то сложно такое представить, но так все и было», — рассказывал Шатохин.
Как вспоминает Татьяна Ян-Чун-Тай, на этом этапе полета преступники вели себя спокойно. Правда, во время стоянок сержанта Борща несколько раз выводили на «расстрел», когда им что-то не нравилось.
В Красноярске самолет оставался недолго. На тот момент преступники уже знали, куда они летят. Но до этого нужно было сделать еще одну остановку — в Ташкенте.
«Они выбрали Афганистан, Пакистан, — говорит Татьяна Ян-Чун-Тай. — Но тогда были военные действия в Афганистане, поэтому если мы могли бы пересечь границу с Афганистаном, то мы были бы сразу сбиты. А они выбрали Пакистан, но на тот момент в нашем отряде не было международных полетов, и нужно было штурмана со знанием английского языка. Поэтому в Ташкенте у нас немножко произошла замена экипажа».
На тот момент СССР уже вывел из Афганистана войска, но там продолжались боевые действия между правительственными силами и моджахедами. Поэтому заключенные решили бежать в соседний Пакистан. В Ташкенте они попросили карты, смотрели, выбирали страну. Шатохин убежден, что на самом деле они просто играли на публику и Молошников с самого начала знал, куда лететь. Он якобы считал, что, поскольку у СССР и Пакистана напряженные отношения из-за войны в Афганистане, их не выдадут обратно.
Максим Мартемьянов
Но перед тем как полететь туда, в Ташкенте части летного экипажа дали отдохнуть в гостинице. При этом пассажиры с захватчиками остались в самолете. Аэропорт во время приема внерейсового Ту-154 закрыли и блокировали.
Наталья Филипенко утверждала, что бортпроводники оставались в самолете, Татьяна Ян-Чун-Тай же сказала «Холоду», что все-таки успела принять душ. Кто из них прав, непонятно — прошло много лет, и какие-то детали могли забыться.
В Ташкенте к экипажу добавили специалистов с опытом международных полетов и знанием английского языка. Помочь вести самолет в Пакистан вызвались трое добровольцев: пилот-инструктор, старший штурман и бортрадист.
Штурман Анатолий Ли вспоминал, что добровольцев в захваченный самолет впускали по одному, обыскивали и проверяли сумки. Напряжение было таким, что в кабине он даже не спросил имени командира экипажа.
Летчики, которых отпустили ночевать в гостиницу, не спешили возвращаться на борт, и тогда Исаков вывел из самолета на очередной «расстрел» Борща и дал 10 минут на то, чтобы летчиков все-таки привезли. По словам Шатохина, не вернулся в итоге только один человек — второй пилот Турьев.
Утро 20 августа 1990 года в 09:25 по Ташкенту советский самолет отправился в недружественный Пакистан.
«Вдоль полосы сидели снайперы»
«Когда мы вылетели в Пакистан, они были более спокойны, потому что цель их была близка <...> что еще несколько часов, и они будут на свободе, — рассказывает Татьяна Ян-Чун-Тай. — То есть они уже немножко такие полурасслабленные были <...>. Они даже нам предложили: девчонки, оставайтесь с нами, мы вас в обиду не дадим, мы вас там оденем-разоденем, брюлики купим. Мы, естественно, улыбались: понятно, что мы с ними там не останемся».
Через два часа самолет вошел в воздушное пространство Пакистана. Там на его перехват подняли истребители. Изначально садиться собирались в аэропорту города Пешавар, но там в посадке категорически отказали. С земли летчикам поступил сигнал следовать в город Карачи.
Максим Мартемьянов
Но и Карачи отказывал в посадке. Пилоты предложили захватчикам лететь в другую страну, но те не хотели. Самолету пришлось долго кружить, расходуя остатки топлива. Когда оно было на исходе, пакистанские власти приказали летчикам сажать лайнер в любой более-менее пригодной для этого местности.
«Российский самолет появился в воздушном пространстве, то есть это уже нарушение границы <...> — вспоминает Татьяна Ян-Чун-Тай. — Они не принимали. Пакистан тогда был, как я понимаю, полузакрытой страной, возможно, даже закрытой. Но штурман из Ташкента сказал, что мы мирные, что у нас здесь дети, больные, мы просим посадку, у нас уже топлива нет. Потому что мы наблюдали из иллюминаторов, что там уже вдоль полосы сидели снайперы, то есть полностью полоса была блокирована».
Никаких детей на борту уже не было, но уговорить пакистанцев нужно было любой ценой. Параллельно этим занимались и дипломаты: контакт с посольством Пакистана в Москве, советским посольством в Исламабаде и генконсульством в Карачи МИД поддерживал практически непрерывно. Пока самолет кружил над Карачи, его были готовы принимать в Дели, то есть в дружественной Советскому Союзу Индии, и там были готовы к штурму спецподразделения индийской армии. Но топлива до Дели уже не хватило бы, и тогда советское правительство обратилось к властям Пакистана: положение безвыходное, спасти людей может только немедленная посадка. В конце концов самолет приземлился в аэропорту города Карачи. Его сразу же окружили войска.
«После посадки террористы говорят: “Вы нас обманули, сели на какой-то советский аэродром”, — вспоминал штурман Ли. — Мы ответили, чтобы они посмотрели вокруг — самолеты не наши. Главарь преступников, не сумев договориться с местными властями, решил оказать сопротивление. Как сейчас помню, он заявил: “Дадим им бой”. Я ему сказал: “Вон видишь те кусты, это не кусты, а замаскированный пакистанский спецназ. Вас надолго не хватит”».
Заключенные решили сдаться. Подъехал трап. Первым из салона вышел Исаков. Он положил автомат на землю, и потом остальные, у кого было оружие, сделали так же. Накал страстей спал. Военные начали обнимать преступников, тянули к ним руки. Пакистан, казалось, встретил их тепло. Но дальше все изменилось.
«Нас отвезли в здание аэропорта, там нас ждали напитки, бутерброды, — рассказывал об этом Шатохин. — Потом приехала полиция и долго спорила с военными, под чьей юрисдикцией нас оставить. Еще позже прибыли люди из Пакистанской межведомственной разведки. В итоге мы достались им. В автозаке нас отвезли на гауптвахту полицейской академии Карачи и разместили в одной из камер. Там был только бетонный пол, песок какой-то, но мы как зашли, так все 11 человек тут же рухнули спать».
По воспоминаниям членов экипажа, к ним и к пассажирам в Пакистане отнеслись хорошо: самолет отмыли, загрузили водой и питанием и отправили назад. Никакой бомбы в нем, как оказалось, не было. Когда самолет проверяли перед возвращением в СССР, сумку открыли и внутри нашли муляж. Шатохин говорил, что сделали его из трех скрученных глянцевых журналов, оклеенных белой бумагой; плюс «аккумуляторная батарея» из обложки книги, газет и крышечки от тюбика корвалола и два провода.
Holod Media
Бортпроводница Наталья Филипенко в интервью проекту «Спектр» вспоминала, что в Пакистане им даже подарили подарки: редкие и желанные магнитолы. Впрочем, тут у очевидцев воспоминания разнятся. По словам Татьяны Ян-Чун-Тай, магнитолы им подарили уже по возвращении в Союз.
Как бы то ни было, экипаж и все пассажиры вернулись домой — в целости и сохранности. Членов экипажа также наградили орденом «За личное мужество».
VIP-камеры и наказание палками
Заключенных, тем временем, по словам Шатохина, расселили по «VIP-камерам». «Уже через час-полтора нас разбудили, перевели в другие камеры — чистые, с кроватями, напольными вентиляторами, — вспоминал он. — Показали жестами, где вода и еда. Вот так мы попали в Пакистан <...> Каждый день нам привозили чуть ли не ресторанную еду, а офицеры утром здоровались с нами за руку, пытались общаться, шутить, даже покупали за свои деньги хорошие сигареты».
Там они прожили 12 дней — до заседания об избрании меры пресечения. Судили их за угон самолета. Прилетевшие из СССР арестанты, видимо, понятия не имели, что в Пакистане их по закону ждет смертная казнь или пожизненное заключение, и, когда в первые дни заключения в Карачи им об этом сказали советские дипломаты, подумали, что это их так пугают.
Ожидание судебного процесса, по словам Шатохина, было долгим: рассмотрения дела по существу пришлось ждать полтора года, арест раз за разом продлевали. Все это время угонщики провели в центральной тюрьме Карачи. Условия там были уже намного хуже. О желании вернуться в СССР они ни разу не говорили. Все понимали — если их выдадут родине, то им «крышка».
«На протяжении полутора лет нас возили в суд на продление сроков ареста, — рассказывал Шатохин. — Это было наше единственное развлечение — пока ждали своей очереди во дворе, можно было с кем-то пообщаться. Никаких следственных действий при этом вообще не было. Мы объявляли голодовки, требуя как улучшений в плане содержания, так и ускорения следствия. Однажды четверо устроили бунт и порезали вены. Все хотели поскорее услышать приговор».
Его огласили только в марте 1992 года. Но до приговора дожили лишь 10 арестантов. Игорь Суслов погиб в камере еще осенью 1990-го. Основная версия — самоубийство, но Шатохин в это не верил. Позднее он утверждал, что гибель Суслова — дело рук других заключенных. Впрочем, он признавал, что сам этого не видел.
Остальные 10 угонщиков получили пожизненный срок. Некоторые арестанты, в том числе Шатохин, приехали в Пакистан со сроками всего в несколько лет. Теперь они поняли: остаток жизни они проведут за решеткой.
Один из заключенных, Сергей Шубенков, сорвался: в присутствии дипломатов и журналистов стал кричать, что хочет вернуться домой. Шатохин говорил, что это был единичный случай, но на самом деле после приговора просили помочь с возвращением почти все, а Боблов и Петров даже причиняли себе повреждения, требуя депортации.
Ни о чем не просили только Молошников и Шатохин. По словам консула, они приняли ислам и ожидали решения местных властей о предоставлении им пакистанского гражданства.
«Здравствуйте, мои дорогие родители, папа и мама! Я очень хочу вас просить, чтобы вы простили меня. Я прекрасно понимаю, какие неприятности и переживания предоставил вам. Вы хотели приехать в Пакистан, я очень против, этого делать не надо. Я все понял. И, даст Бог, свидимся на русской земле, прекраснее которой не может быть во всем мире. Ваш сын Андрей».
Это отрывок из письма Андрея Исакова родителям. Письмо показывали в программе «Следствие вели» (проверить его подлинность не представляется возможным). Исаков, как и другие заключенные, оказался на пожизненном в пакистанской тюрьме. Там угонщики перессорились.
«Было две враждующие группировки по пять человек, сидели даже отдельно друг от друга, — рассказывал Шатохин. — Ситуация постепенно усугублялась. Исаков хотел быть лидером, но при этом он не подавлял никого, а Молошников по натуре больше диктатор, он стремился подчинить остальных. Он даже пытался организовать убийство Исакова в суде, где мы все пересекались. После Карачи мы сидели в Хайдарабаде и там Исаков месяц голодал, требуя, чтобы его перевели подальше от Молошникова».
При этом в воспоминаниях Шатохина тюрьма не такая уж и жестокая: он говорил, что учил там английский, и рассказывал, что к ним там относились как к гостям. Впрочем, слова другого заключенного, Владимира Боблова, этому противоречат.
Вторая ступень наказания — между кольцами кандалов на щиколотках вставляют еще один прут где то 1–1,20 метра. И так на раскорячку можешь месяц проходить. Ноги вместе не сдвинуть, боли адские. Ну, а если и этого не понимаешь, то на голову надевают железный обруч с уздечкой, которую в рот вставляют. И так с открытым ртом, куда через железяку только воду можно залить, ходишь дней 7–10, пока охранники не сжалятся.
Еще я в одной тюрьме просидел два года как горный орел. Представьте отвесную скалу, в которой одиночные камеры — пещеры. Входы в пещеры зарешечены. Вдоль них проходит тропинка для надзирателей. Вот надзиратели проходят, еду через решетку кидают, и все. В туалет здесь же ходишь. Вот я два года просидел в пещере, глядя в пропасть через решетку. А посреди пещеры в пол железное кольцо вбито, от которого цепь тянется к твоим кандалам. Решишь ноги размять — и звенишь по камере цепью, как пес».
Впрочем, и Боблов согласен с тем, что у них были кое-какие привилегии. «Только из-за того, что к нам с интересом относились, иногда давали “план” покурить, — вспоминал он. — Впрочем, марихуана у них там вообще наркотиком не считается. А водки не было — все-таки мусульманская страна».
Возвращение на родину
Угонщики просидели от восьми до десяти лет. СССР — страны, откуда они сбежали, — больше не существовало. В 1997 году Пакистан отмечал 50-летие независимости, и их амнистировали. Но отпустили на родину все равно не сразу.
Суслов, как уже было сказано, погиб в камере. Владимир Петров порезал себе вены в знак протеста против тюремных условий. Сидевший вместе с ним Исаков поступил так же, но ему успели оказать помощь, а вот Петрова, у которого было больное сердце, по местной жаре не успели довезти живым в больницу.
Сергей Шубенков пробыл в заключении шесть лет. Но за год до амнистии, в 1996-м, на фоне тяжелой наркотической абстиненции покончил жизнь самоубийством. Из восьми оставшихся в живых шесть были уроженцами РСФСР — в 1998 году их отправили в Россию. Другие двое, в том числе и Шатохин, родились в Украинской ССР, и их отправили в уже независимую Украину только в сентябре 2000 года.
До конца неясно, что сейчас происходит с выжившими угонщиками. Константин Шатохин в 2020 году дал интервью: на тот момент он жил в Донецке. Он был в разводе, жил на случайные заработки, обходился без документов.
В 2015 году Владимир Боблов пообщался с журналистами. Его жизнь после возвращения на родину превратилась в череду бытовых трагедий и скандалов. В 1998 году его осудили на пять лет за убийство собутыльника, совершенное в 1990 году. Отсидев половину срока, 60-летний Боблов вышел на свободу с тяжелой болезнью сердца. Возвращаться в родную Кемеровскую область к внукам он не стал, понимая, что его там никто не ждет, и остался в Нерюнгри.
Дарья Волошина
Но в городе бывший арестант остался ни с чем: за время его пакистанской и российской отсидок власти снесли самовольно застроенный микрорайон — «нахаловку». Вместе с остальными домами под бульдозер попал и балок Боблова. Балок — это временное жилье на Севере, от Мурманска до Чукотки, самодельный домик из досок, а иногда и просто переделанный в жилье металлический контейнер или цистерна.
В отместку за разрушенное жилье он грозился «убрать» главу района, начальника жилотдела и зампрокурора. Известному своими угрозами тяжелобольному старику сначала выделили койку в общежитии — но, как оказалось, по соседству с молодым человеком, у которого был алкоголизм. Когда Боблов взбунтовался, его вне очереди устроили в дом престарелых. Но и там он не задержался: напившись, устроил дебош и стал гонять персонал газовым пистолетом, требуя «дорогой, рекламируемый телевизором» уход. Из интерната его выселили, предоставив комнату, где он вскоре и скончался.
На родине не прижился и Андрей Исаков. Из пакистанской тюрьмы он вышел полиглотом: владел английским, урду, хинди и пенджабским. За рэкет 1990 года ему дали условный срок и отпустили прямо из зала суда, как и двоих подельников, не пошедших на угон самолета. Только их освободили еще тогда, в 1990-м.
Исаков завел семью, у него родился ребенок. Но оставаться в провинции не захотел — уехал покорять Москву. Его прошлое, знание языков, авторитет и возможные связи с зарубежным криминалом сделали его заманчивой фигурой для Солнцевской ОПГ. Однако долго пробыть «солнцевским» ему не пришлось: жизнь Исакова оборвала не то пуля, не то нож в очередном бандитском переделе.
