43-летняя алматинка Анар Боранбаева — мать семерых детей. Она много лет подвергалась насилию в отношениях со своим гражданским мужем, пыталась сбежать от него, но каждый раз возвращалась, пока однажды насилие не коснулось ее детей: она застала мужа за насильственными действиями в отношении их четырехлетней дочери. В 2021 году ей удалось посадить его в тюрьму, но ее семья все еще страдает от произошедшего. Анара рассказала «Холоду» о том, как все это произошло, как она преодолевает чувство вины и как мирится с преследованиями и осуждением.
Материал создан на основе интервью, взятого редакцией у героя. Речь героя отредактирована и сокращена для ясности с согласия героя, проведены фактчек и корректура. Мнение героя может не совпадать с позицией редакции.
Отчий дом
До четырех лет я жила у маминых родителей в Уральске. Бабушка с дедушкой относились ко мне как к принцессе, и у них дома царила демократия: мне позволяли выражать свое мнение и проявлять любые чувства и эмоции, даже к моим истерикам относились нормально. Но когда я чуть подросла, родители вернули меня к себе в Алматы, и там у меня началась совсем другая жизнь. На вид у нас была образцовая семья, но на самом деле отец был жестким и жестоким человеком: избивал меня и мать. При этом он никогда не трогал моего брата, который родился, когда мне было шесть лет.
Дома у нас царил культ мальчиков — брата и отца, я же чувствовала себя рабыней. Когда к нам приходили гости, родители предупреждали меня об этом заранее. Я знала, что, если сделаю недовольное лицо при гостях — мне это вернется стократ. Также я знала, что не могу прикасаться к сладостям, которые приносили гости, так как они для брата.
Мне приходилось быть услужливой и удобной, мириться с реальностью, в которой это норма, что отец бьет жену и дочь. Свои школьные каникулы я проводила у бабушки с дедушкой, много читала и обращала внимание на то, что семейные отношения в книгах описаны не так, как выглядят у нас. Мне сложно было свыкнуться с происходящим в отчем доме, и в 18 лет я оттуда сбежала.
Вышло это так: я занималась тхэквондо. Мой тренер, на 12 лет меня старше, неожиданно предложил мне выйти за него замуж. Я «схватила его в охапку»: сразу же приняла его предложение и попала в очень хорошую семью. У меня были нормальные отношения со свекром, свекровь так и вовсе была одним из самых добрых людей, которых я когда-либо встречала. Она всегда меня поддерживала и была на моей стороне, даже когда мы ссорились с мужем. А ссорились мы часто. Мой муж, как давний холостяк, привык думать только о себе и не был приспособлен к семейной жизни, я же с присущим мне тогда юношеским максимализмом пыталась его изменить. Из этого ничего не выходило — он пропадал в разъездах, пока мы с его матерью тихонько тащили двоих детей. Я их родила в 2002 и 2004 годах, а в 2006-м ушла от мужа. Это случилось без ссор и скандалов — просто мы оба признали, что слишком разные.
Дети продолжали видеться с отцом, но на постоянной основе жили со мной в съемной квартире. Я вышла на работу: чередовала смены на авиакассе с работой администратором в ночном клубе. Со временем родители попросили меня вернуться к ним: у нас в Казахстане считалось позором, что я, оставшись без мужа, живу одна с двумя детьми. К тому же родители хотели, чтобы помимо своих детей я заботилась о брате, который тогда уже ходил в колледж: кормила его, одевала и содержала дом в чистоте. В отчем доме я не продержалась дольше полугода: не смогла больше переносить вид недовольного мной отца и снова ушла в одиночное плавание.
Мужское внимание
Новую съемную квартиру мне помог найти маклер по имени Бакытжан. Он стал приходить к нам во двор. Я возвращалась домой с работы и каждый вечер видела его: он ждал меня то с тортом, то с цветами. Раньше мужчины никогда за мной не ухаживали. Внимание Бакытжана мне льстило, но я не знала, как реагировать на комплименты и подарки, пребывала в растерянности и иногда воспринимала их агрессивно.
У нас в Казахстане есть такое понятие как «уят» — стыд или позор. В ту пору считалось, что женщине стыдно быть одной с детьми, но еще стыднее, будучи в разводе и с детьми, быть заподозренной в связи с другим мужчиной.
Бакытжан тоже это понимал и держал дистанцию. Мы встречались на нейтральной территории — ко мне в дом он был не вхож. Бакытжан, как и первый мой муж, был старше меня на 12 лет. Рассказывал про себя, что у него нет детей, никогда не был женат и что у него несколько подработок. Мне он казался человеком обходительным, и спустя год с хвостиком его ухаживаний я познакомила его с детьми. Он стал заходить к нам домой, и мы два раза съездили вчетвером в отпуск.
После этого мы стали жить вместе, хотя так и не расписались. Дети относились к Бакытжану хорошо. Им не хватало внимания со стороны их отца, а Бакытжан о них заботился, забирал на машине из школы, когда погода была тоскливой. Однако спустя полгода совместной жизни (до этого он полтора года за мной ухаживал), когда я была беременна нашим первым общим ребенком, Бакытжана будто бы подменили. Он стал много выпивать и перестал работать. Выпив, становился агрессивным, и каждая его попойка перерастала в скандал. В один из таких вечеров Бакытжан очень сильно меня избил. Тогда я схватила детей и сбежала от него, но вскоре вернулась: Бакытжан пообещал исправиться. И он действительно устроился на работу и на какое-то время бросил пить. Однако вскоре все повторилось.
Я несколько раз от него уходила, но каждый раз возвращалась. Как и многие женщины, я хотела верить, что он изменится, станет таким, как прежде. Я родила ребенка, но и это ничего не поменяло. В итоге, когда ребенку было три-четыре месяца, я после очередного избиения сбежала вместе с детьми к родне в Уральск. Бакытжан названивал мне и дяде, у которого я жила, просил меня вернуться. Спустя больше полугода постоянных звонков дядя посадил меня за стол и сказал: «Ты один раз уже вернулась к родственникам после брака. Уходить от мужчины еще раз, мне кажется, не выход из положения. Но ты решай сама».
Я и раньше чувствовала себя у дяди не в своей тарелке. У него большой дом, в выходные туда съезжались многие мои родственники, и все смотрели на меня с некоторым недоумением: что это здоровая девица, у которой руки и ноги на месте, сидит у дяди на шее? Я и сама чувствовала, что навлекаю на него позор, а когда дядя сел со мной поговорить, поняла, что меня технично выгоняют.
Я стала думать над тем, чтобы вернуться в Алматы и жить там одной с младшим ребенком, а старших забрать от родни, когда встану на ноги. Но поняла, что в Алматы Бакытжан меня все равно найдет. Не видя иного выхода, я сообщила ему, что возвращаюсь. Он купил нам билеты. Старшие дети остались с родственниками: я не хотела вырывать их из учебного процесса, а также не знала, какой будет для них жизнь с Бакытжаном. Еще до моего приезда он предупредил меня, что в первую очередь мы с ним поедем в Алматинскую область навестить его семью.
Жизнь за трехметровыми воротами
Бакытжан привез меня к своему дальнему родственнику. Как мне показалось, приняли меня радушно: меня с ребенком поселили во времянку — отдельную от дома постройку на другом конце большого двора. Первые три-четыре дня все было хорошо, но потом начался сущий ад. Муж уехал в город, а я в Алматы так и не вернулась: осталась за трехметровыми воротами без связи и средств к существованию. Родственники мужа отобрали у меня телефон, денег он не присылал, и единственное, что у меня было, — это детское пособие. Продукты мне приносили родственники мужа, и я готовила на всю семью.
Меня очень редко выпускали из дома без сопровождения — несколько раз я была с ребенком в поликлинике, в остальное время он всегда оставался дома, а я, например, помогала родственникам мужа на базаре. Во время этих вылазок я несколько раз пыталась связаться с тетей и матерью, но они не подняли трубку.
Муж приезжал к нам редко и всегда был пьян. Первое время я требовала, чтобы он вернул меня в город, и говорила, что сбегу из-под надзора его семьи. Такие скандалы неизбежно заканчивались побоями. Однако однажды он меня все-таки послушал, и мы вернулись в город — в квартиру, которую сняли на мои отложенные пособия. Я несколько раз вызывала полицию, но сотрудники приезжали и сразу же уезжали — их не волновал вопрос бытового насилия.
В городе мы прожили недолго: муж пропил все деньги, которые у него были, и решил вернуть меня к своим родственникам. Вскоре я поняла, что снова беременна. Я это не планировала — более того, специально, чтобы предотвратить подобное, после третьего ребенка поставила спираль. К сексу муж меня принуждал, а я просто не могла ему сопротивляться.
В эту беременность я ни разу не побывала у гинеколога и родила дочку в машине скорой помощи по дороге в городскую больницу. Как только у нее отпал пуповинный остаток, меня вернули в заточение. Но тут я решила, что с меня хватит, и при первой же возможности сказала мужу и его родственникам, что мне надо с детьми в поликлинику. Так я сбежала в город. На руках у меня были только наши с детьми свидетельства о рождении и небольшие накопления с пособий.
Я помогала людям, а в моей семье был ад
У меня не было никакого представления, что я буду делать дальше с грудным ребенком на руках, но нам повезло. В поисках жилья я обнаружила общежитие при театральном училище. Там нам выделили маленькую комнату с санузлом и устроили меня на работу. По ночам я мыла посуду в столовой в общежитии, получала 100 долларов — 50 отдавала за комнату. Жилось сложно, я не спала по ночам, и мне было тяжело расставаться с детьми. Каждый раз я договаривалась с девочками, живущими в общежитии, чтобы они за ними присматривали. Но у нас был кров, и мы наконец были на свободе.
Однако через четыре месяца меня уволили, и я осталась с детьми на улице. Я позвонила маме и попросила ее о помощи. Первое время мы с детьми жили у мамы с отцом, а потом я встала на ноги: обучилась оценке недвижимости, стала работать агентом по продаже жилья, и мы переехали в отдельную квартиру. Все это произошло стремительно. В начале 2018 года мы остались на улице, а в конце того же года я уже открыла собственное риелтерское агентство. Изначально я ничего не понимала в этом. Пошла обучаться из-за того, что у мамы на районе сдавалось в аренду и продавалось много квартир, и я подумала, что эта сфера деятельности пользуется спросом. Но со временем я набралась опыта и решила открыть собственное дело.
Мы стали набирать риелторов — и на собеседование пришел Бакытжан. Я не знаю, зачем опять впустила его в свою жизнь. Никакой любви у меня к нему не осталось, но я все еще мечтала восстановить семью. Бакытжан изменился — по нему было видно, что он бросил пить. Он также взял машину и принялся таксовать.
Я взяла его к себе на работу, и мы опять стали жить вместе. Чуть больше полутора лет все было хорошо: Бакытжан действительно не пил и больше не поднимал на меня руку. Мы развивали бизнес, я наняла детям няню, и они пошли в садик. Я родила еще двойню, и мы собирались перевезти к нам моих старших детей из Уральска. Я думала, что наконец-то все улеглось и муж понял, что нельзя жить так, как он жил. Он попросил у меня прощения и сказал, что раскаялся в том, что бил меня.
Но незадолго до пандемии он попал в серьезную аварию. По ночам он продолжал таксовать — это была его дополнительная подработка — и врезался в крутую машину: неведомым образом отыскал на дороге, наверное, единственную Maserati у нас в городе. Люди не пострадали, но в результате аварии обе машины перевернулись. По всем камерам было видно, что мой муж единолично виновен в аварии. У него начались судебные тяжбы с владельцем второго автомобиля. От безысходности он снова стал пить и поднимать на меня руку.
Чтобы купить выпивку, он стал таскать украшения и бытовую технику из дома, сдавать их в ломбард, вынес и дорогие компьютеры из офиса, которые я брала в лизинг. Я же к тому моменту успела влезть в жуткие долги, чтобы оплатить ему адвокатов и выплатить штрафы и компенсацию, которую ему назначил суд, признав его виновным в аварии.
Вскоре началась пандемия, и бизнес мне пришлось закрыть. Я устроилась на работу в колл-центр акимата (мэрии. — Прим. «Холода»). Отвечала в основном на звонки женщин. Многодетные мамы звонили и рассказывали, как остались без работы, крова и хлеба из-за пандемии. Также в колл-центр звонили женщины, столкнувшиеся с домашним насилием.
В попытках помочь им я нашла фонд «Не молчи» (казахстанский фонд помощи женщинам и детям. — Прим. «Холода»), познакомилась с его основательницей Диной Смаиловой и стала направлять женщин за помощью к ней. Я помогала другим, но никто не знал, что в моей собственной семье настоящий ад: муж пьет, избивает меня и детей.
Хотя я несколько раз и писала заявления на Бакытжана в полицию, мне было очень сложно признаться в происходящем людям из моего окружения: для меня это было немыслимым позором. Я боялась, что огласка навредит детям и меня выгонят с работы в акимате. Дине я тоже боялась открыться, потому что тогда еще не очень хорошо ее знала.
Но в мае 2020 года, когда муж избил нашу четырехлетнюю дочку до синяков, я решила, что не могу больше молчать. Тогда я отправила фотографии побоев Дине и попросила ее помочь. «О болезни неприятно говорить, но это нужно делать. Дальше — больше», — сказала мне Дина и довела дело до суда. Бакытжана признали виновным в избиении дочери, но в качестве наказания назначили только штраф в 17 тысяч тенге (три тысячи рублей по актуальному курсу. — Прим. «Холода»). Его выплачивать пришлось мне самой, так как муж нигде не работал.
Весь в крови он держался за подоконник, а я пыталась его спихнуть
На тот момент я снова была беременна. С начала пандемии я спала с детьми в одной комнате, отдельно от мужа. Но он воспользовался мной, когда мы в очередной раз поругались из-за денег. Он хотел купить выпивку с детского пособия, я запретила, и он избил меня до полуживого состояния, а потом изнасиловал.
После суда я решила, что рожу и порву с мужем, и привезла к себе старших детей из Уральска. Однако 19 октября 2020 года, когда у меня отошли воды и я уехала в больницу рожать, получилось так, что их не было дома. У дочки были дела, сын уехал проведать свою бабушку, которая приболела. И младшие дети остались с отцом одни. У меня от этого было неспокойно на душе — вдруг Бакытжан напьется и их изобьет, пока ни меня, ни старших детей не будет рядом, чтобы их защитить.
20 октября я родила и на следующий же день заспешила домой, подписав расписку о самовольной выписке из больницы. Там меня ждали перепуганные дети — они не садились за стол с отцом и жались ко мне, но объяснить, что произошло, не могли. Я стала выяснять это у мужа, он разозлился на меня за такие вопросы, собрал свои вещи и ушел, хлопнув дверью.
3 ноября он вернулся с двумя своими тетками — якобы хотел показать им новорожденную дочь. Я их впустила, накрыла на стол. В гостях у меня была моя подруга, которая помогала с малышкой. В какой-то момент после ужина, когда я встала у раковины мыть посуду, я заметила, что вижу всех детей, кроме четырехлетней дочки.
Я стала спрашивать, где она, и дети сказали, что папа пошел ее укладывать спать. Подбежав к спальне, я поняла, что дверь заперта. Я принялась ее выбивать и с третьей попытки вынесла ее. Думаю, я тогда уже была в состоянии аффекта, потому что обычно сил во мне немного. Внутри комнаты я увидела такую картину, от которой мне снесло крышу. Дочка голая плачет, муж закрывает ей рукой рот. Я толком не помню, что происходило потом.
Подружка, которая прибежала на шум, рассказывала мне потом, что я бросилась на мужа и ударила его так, что он стукнулся головой о батарею. Несмотря на это, он успел убежать в ванную комнату и, пока я пыталась туда проникнуть, подмылся и оделся. Я позвонила в полицию и Дине — я этого не помню, но Дина рассказывала, что я кричала в трубку. А она говорила нам с подругой, чтобы мы ни в коем случае не мыли ребенка, потому что нужно будет освидетельствование. Потом я вытащила мужа из ванной и поволокла его в дальнюю комнату, где, судя по всему, пыталась выбросить его из окна.
Полиция, которую вызвала подруга, увидела разбитое окно и мужа всего в крови. У него свисали ноги из окна, он держался за подоконник, а я пыталась его спихнуть. Полицейские оттащили меня от окна и втащили в квартиру мужа, задержали его и начали в нашей квартире следственную работу. Я этого ничего не помню и знаю все только со слов полицейских и подруги. Она рассказала мне, что сразу после того, как в квартире поднялся крик, оттуда сбежали мужнины тетки, а она сама закрыла за ними дверь и держала при себе ключи, чтобы муж не смог сбежать.
Дети и раньше подпадали под руку мужу, когда он был пьяным и кидался на меня. Но я никогда не думала, что он сможет изнасиловать собственную дочь. Это не помещалось у меня в голове, и следующие месяцы я жила как будто между сном и явью. Я ничего как следует не понимала, в голове была единственная мысль: «Он сделал больно дочке, он тронул ребенка. Меня он трогал, я молчала, но сейчас он должен сесть».
Дочка не понимала, почему папа сделал плохо
Первые несколько дней я очень плохо спала и все делала на автомате. Благо рядом со мной были мама и подруга, которые помогали мне с детьми. Когда на тебя смотрят семь пар глаз, которые не знают, разочаровываться им, плакать или радоваться, и ждут от тебя ответа, — это ужасно. Я, как могла, старалась не передавать негативные эмоции детям, занималась с психологом, чей контакт мне дала Дина.
Моя четырехлетняя дочка после произошедшего будто бы потухла на два месяца. Если раньше, зайдя в магазин, она говорила, что ей все надо и она все хочет купить, то теперь от всего отказывалась. Ей ничего не хотелось. Нам очень повезло со следователем и всем составом полиции. Он дотошно, но при этом очень аккуратно вел допросы дочки. Она не сразу пошла с ним на контакт — боялась мужчин, но на четвертой встрече стала отвечать на его вопросы и раскрываться. Следователь наладил с ней такой контакт, что до сих пор дарит ей по куколке на каждый ее день рождения. Дочка же говорит, что хочет работать в полиции, когда вырастет.
Но сначала ей было сложно на допросах. Мне приходилось делать вид, что не все так плохо, и подбадривать ее, объяснять, что «это надо». Как человек, который уже умеет читать, писать и считать, она понимала, что папа с ней сделал что-то плохое, но не знала что. Больше всего ее волновало, почему папа сделал плохо и почему именно ей. По совету психолога я не давала ей четкого ответа и просто не позволяла зацикливаться на этих мыслях.
На этой фразе мы потихонечку двигались вперед. Дочка работала со многими психологами, но больше всего ей помогла специалист из Америки Жанна Медияр, которая работала и с ней, и со мной долгих три года.
Бакытжан три месяца пробыл в следственном изоляторе. В марте 2021 года состоялся суд, где его признали виновным в совершении насильственных действий сексуального характера против несовершеннолетней и приговорили к 20 годам заключения. Он не признал своей вины и в ходе суда повторял, что не делал того, в чем его обвиняют. Но на вопрос судьи: «Зачем вы заперлись в ванной?», — ответил, что хотел смыть сперму. По идее же, если он не совершал преступления, смывать биоматериал ему не надо было. Мне показалось, что на этом месте он прокололся.
Суд из-за постковидных ограничений проходил онлайн, и вживую я его на заседании не видела, но до этого несколько раз виделась с ним в рамках следственных мероприятий. На первую встречу я думала взять с собой топор: я хотела его убить.
Я пыталась пнуть и укусить его, даже несмотря на наличие вокруг него конвоя, — мне просто хоть как-то надо было выпустить все то, что было внутри. Но на последующую очную ставку я пришла совершенно спокойная. Дождалась, пока выключится камера, снимавшая нас, и только тогда схватила каску сотрудника со стола и принялась бить ею Бакытжана. Сотрудники стали его закрывать от меня, а на мои вопросы, зачем они его защищают, отвечали, что он им нужен живым и невредимым на судебном заседании.
В прошлом году я узнала, что в 2024-м он умер в колонии. Я не знаю подробностей того, как это произошло, — были ли у него проблемы со здоровьем или его так «наказали» в тюрьме. Так как мы не были официально расписаны, мне эта информация была недоступна, но я попытаюсь выяснить подробности с помощью адвокатского запроса. Когда я узнала о его смерти, я ничего не почувствовала. Меня только злит, что я не успела лишить его родительских прав и у детей осталась его фамилия.
Сгоревший дом
Еще со времен аварии я была по горло в долгах и потом стала отдавать все свои деньги на обучение старших детей. Я перестала тянуть съемную квартиру, и Дина устроила нас с детьми в кризисный центр для жертв домашнего насилия. С руководством центра у нас не сложились хорошие отношения: они настаивали на том, чтобы их подопечные снимались для их ютуб-канала, а мне не хотелось заниматься попрошайничеством.
Но долго мучиться в кризисном центре нам не пришлось: в марте 2022 года другой благотворительный проект помог мне приобрести дом в Алматинской области. Мы к тому моменту уже имели небольшой доход и могли жить независимо — я стала продавать выпечку собственного производства, а старший сын устроился на работу курьером. Но и в новом доме нас преследовали несчастья. Сначала среди ночи приехала грузовая машина и выбила ворота, затем неизвестные выбили нам окна. Мы уверены, что это были родственники мужа: еще когда мы жили в городе, они не раз сыпали проклятиями в наш адрес.
Они приходили к нам во двор, спрашивали у дочки, помнит ли она отца, отчего ту бросало в мандраж. Присылали мне фотографии половых органов с разных телефонов, звонили мне и утверждали, что я вру, ребенок мой врет и я сама подложила мужу ребенка, чтобы выставить его виноватым. На майских праздниках мы с детьми поехали в торговый центр, а по возвращении обнаружили, что, пока нас не было, наш дом сгорел. У нас не было газа, электропроводка работала нормально, и возможность самовозгорания я не рассматриваю. Я уверена, что это был поджог, но доказать не могу: на улице не было камер. Генерал полиции, на имя которого я написала заявление, честно посоветовал мне: «Ничего не докажете, ноги в зубы — и уезжайте куда подальше».
Мы так и поступили: уехали подальше от Алматы в другой город, продав участок за сумму в три раза меньше, чем та, что была у нас в сертификате на приобретение дома. Мы поселились в съемной квартире, но и там нам разбили окна. Тогда мы переехали в третий город и разместились в кризисном центре. В итоге мой старший сын решил, что жить там ему не позволяет гордость, скопил денег и перевез нас на съемную квартиру. Из нее, узнав, что мы за семья, нас выгнал хозяин, но мы нашли другую. Думаю, что в Алматы детям бы пришлось нелегко. После того как посадили Бакытжана, многие мамы забирали своих детей с детской площадки в нашем дворе, когда туда приходили мои дети. Многие их друзья перестали с ними играть.
И даже здесь, в другом городе, сверстники детей знают, из какой они семьи. Недавно в школе моих средних дочку и сына спросили, где их отец. Они ответили, что он умер, а одноклассники уточнили — умер в тюрьме. В кризисном центре детей тоже дразнили, что их отец зэк. Поэтому, когда им было 10 и 12, я поговорила с ними и рассказала, как все было на самом деле.
Когда произошло изнасилование, им было 4 года и 6 лет. Сын понимал, что отец в тюрьме, но не знал, из-за чего. Дочка, хотя это с ней самой произошло, она ходила на допросы и несколько лет занималась с психологом, тоже в силу возраста тогда немного по-другому все воспринимала. Когда же я ей рассказала обо всем подробнее, она на неделю замолчала, совсем со мной не разговаривала, а потом подошла ко мне и к брату, обняла нас и сказала: «Спасибо».
Со старшими детьми все по-разному. Старший сын меня во всем поддерживает, он мой главный помощник. А старшая дочка прервала со мной всякий контакт и съехала от нас.
Я признаю за ней право выбора, говорю ей: «Знай, что можешь позвонить мне и приехать в любое время суток, когда будешь морально к этому готова». Моя дочка права: этого ужаса не произошло бы, если бы я решилась уйти от мужа раньше. Но я надеюсь, что со временем, может быть, сама став мамой, она меня поймет.
Я думала, что никогда не пойму выбор своей матери — оставаться с человеком, который избивал ее и ребенка. Но теперь я лучше понимаю обстоятельства, в которых она выросла, и то, как они ее сформировали. Она думала, что ей ничего другого не остается, кроме как улыбаться на публике и строить из себя хорошую жену. Я выросла с такими же установками. И вот куда меня это привело.
Моя мама понять меня при этом не смогла. Осознавая, что это дело окажется резонансным, она спросила у меня, точно ли я не хочу забрать заявление на мужа, чтобы не «позориться на всю страну». В этот момент мне стало очень больно и обидно. Я за многое благодарна своим родителям, я их не забываю, но в тот момент решила, что это конец. Меня больше не волнует их мнение и мнение общества, главное — это будущее моих детей.
Моя мать была права в том, что дело окажется резонансным и я столкнусь с осуждением. Мне бы хотелось, чтобы это было не так, и женщины поддерживали друг друга, а не смешивали с грязью. Но все рты не закроешь, а это моя жизнь. Люди бы поняли меня лучше, оказавшись на моем месте, но я никому этого не желаю. Поэтому я открыто рассказываю о пережитом, чтобы другие женщины раньше уходили от своих абьюзеров и не ждали, пока насилие коснется их детей. В свои 43 года я поняла, что женщина должна что-то только себе и своим детям, а обществу она ничего не должна. Нельзя терпеть насилие — себя надо беречь.
«Главное — мы живы и здоровы»
Сейчас я работаю на нескольких подработках — убираю дома и работаю в пекарне. Мне очень помогает мой старший сын. Но денег все равно не хватает. После скачка цен мы переехали из городской квартиры в область. За аренду текущей квартиры я отдаю 250 тысяч тенге (почти 45 тысяч рублей по текущему курсу. — Прим. «Холода»), плюс еще оплачиваю коммунальные платежи. Пособия на детей покрывают только треть этой суммы. На одно детское пособие новорожденному можно купить разве что две большие пачки памперсов и банку смеси.
Я пыталась получить золотую подвеску «Алтын алқа» (награда Республики Казахстан, которая позволяет многодетным матерям обзавестись собственной жилплощадью. — Прим. «Холода»), писала в аппарат президента, но мне ее не дают из-за отсутствия прописки. А прописаться у нас в городе стоит 110 тысяч тенге. Такую сумму я никак не могу отдать.
При этом, как бы это ни было накладно, я стараюсь не отказывать детям в их потребностях. Например, они все вместе ходят на занятия по шахматам. Для детей вся эта история не прошла бесследно: у всех них очень обострилась бдительность. Они не разговаривают с незнакомцами и опасливо относятся к мужчинам. Например, не заходят в автобус, если видят, что там все пассажиры мужчины, а дожидаются следующего, где будут и женщины. Особенно ярко это проявляется у дочки. Недавно она пошла домой к подружке, и у лифта они встретились с соседями-мужчинами. Моя дочка сказала им проходить вперед, попросила подружку дождаться лифта после них и позвонить своей маме, сказать, что они поднимаются и совсем скоро будут. Та потом рассказала мне, что это ее очень удивило. «Соседи эти безобидные, у них у самих дочки», — сказала она мне.
Когда дочке было семь лет и мы с ней еще обстоятельно не поговорили о произошедшем, у нее постоянно случались истерики. Она все воспринимала в штыки, ревела, била посуду и сама не знала, что с ней происходит. Говорила мне, когда я прижимала ее к себе и успокаивала: «Мама, я, наверное, схожу с ума». Психолог объяснила мне, что это нормально — выплеск эмоций. Сейчас же она живет полноценной жизнью и истерик у нее не случается.
Дочка ходит на шахматы и гимнастику, любит рисовать. Мы всегда покупаем ей альбомы. Раньше картинки, которые она рисовала, были неприятные.
Сейчас такого нет, все мотивы жизнерадостные, цвета — яркие и насыщенные. Первое время после произошедшего мне тоже было очень тяжело, я себя гнобила, хотела спиться или повеситься. Однажды в кризисном центре даже достала веревку, но кто-то из детей постучался в комнату, и мне пришлось ее спрятать. Больше я к этому не возвращалась. Сейчас мне уже спокойнее, дети все понимают, говорят: «Главное — мы живы и здоровы».
У меня единственная мечта — построить дом, чтобы у детей было место, откуда они могли бы оттолкнуться. Двери которого останутся открыты для них всегда, даже когда у них уже будут свои семьи. Это раньше у меня было желание поскорее умереть, теперь я уйду только после того, как отнянчу внуков и правнуков. Дина подарила нам картину «Три сестры», а у меня как раз три дочки. Я мечтаю однажды повесить ее на стену собственного дома, так чтобы и старшая ее увидела.
