Марии Ивановой из Челябинской области было семь лет, когда ее мама умерла от преднамеренной передозировки снотворным у нее на глазах. Соседи и бабушка не раз говорили о том, что, позови девочка тогда на помощь, ее мама осталась бы жива. Все последующие годы Мария была уверена, что совершила страшное преступление. И только сейчас, в 31 год, после нескольких лет в терапии Мария освободилась от чувства вины. Она рассказала «Холоду» свою историю.
Материал создан на основе интервью, взятого редакцией у героя. Речь героя отредактирована и сокращена для ясности с согласия героя, проведены фактчек и корректура. Мнение героя может не совпадать с позицией редакции.
Мамы больше нет
19 мая 2001 года мне было семь лет. Мы с мамой и папой жили в частном доме у Симской станции, в семи километрах от города Сим в Ашинском районе Челябинской области. Мой папа был местным авторитетом: он держал стоянку для фур на выгодной точке на трассе М5, параллельно занимаясь разными махинациями. Как он рассказывал, он приторговывал краденым топливом и подделывал гостиничные чеки. Водители фур предъявляли их начальству, а сами спали в машинах и прикарманивали командировочные. Позже отец открыл в городе автомойку и шиномонтажную.
В день смерти мамы папа отсутствовал по своим делам, а мы с ней поехали на автобусе в город. Заглянули на рынок повидаться с бабушкой, которая там работала, а на обратном пути зашли в аптеку и магазин. Что мама купила в аптеке, я не видела, но в том, что с прилавка в магазине она взяла именно пачку сигарет, я была уверена.
Для меня это было удивительным. Сигарету в маминых руках я видела только однажды, когда мы были в гостях у ее подруги, а так обычно она не курила. «Мам, ты сигареты купила?» — спросила я ее. Она сказала, что мне показалось, и это меня удивило еще больше. Этот эпизод стал первым звоночком маминого необычного поведения в тот день.
Приехав домой, я села смотреть мультики и не обращала внимания на то, чем была занята мама. Но тут она вбежала домой со двора, схватила ручку и бумагу, что-то быстро написала и опять убежала во двор. Она вела себя громко и неуклюже, как будто торопилась. И это меня насторожило — обычно она такой не была и по дому не бегала.
Я вышла на террасу и увидела, что мама стоит у бани, держится за дверь и шатается. Я спросила, где лежит какая-то игрушка, чтобы услышать ее голос. Мама мне ответила, я пошла домой искать эту игрушку, но ощущение, что что-то не так, меня не оставляло. Я снова вышла во двор. Мамы там не было. Я догадалась, что она зашла в баню, подошла и через щель в двери увидела, что она лежит на полу.
Я зашла и стала звать: «Мама, мам». Но она не откликалась и лежала без движения. Глаза ее были открыты и смотрели в одну точку. Я решила, что маме поможет чай и маленькая иконка с нашей кухни, и побежала в дом за ними. Поставила на пол икону и пыталась напоить маму чаем, как вдруг она закричала и потянулась ко мне рукой.
Я испугалась, выбежала из бани и побежала к срубу второго дома, который папа строил на участке. Мне было страшно, я не понимала, что происходит, и так и осталась стоять у сруба, пока не увидела, как к нашему участку сворачивает папина машина. По ощущениям я провела у сруба всего 15 минут, на самом же деле прошло несколько часов.
Я побежала к папе, крича, что маме стало плохо в бане. Он оставил машину на мостике перед нашим двором и бросился туда. Я побежала за ним и еще удивилась тому, насколько быстро бегает папа. Дальнейшее я помню только фрагментами.
Помню, папа вынес маму, положил ее на заднее сидение машины и повез в больницу. А я осталась сидеть на крыльце дома. Ко мне прибежала моя подружка, пришли соседи.
На закате вернулся папа. Он сидел на пассажирском сидении, за рулем его машины был его друг. Мне показалось, что сзади сидит мама. Радостная, я бросилась к машине и только тогда разглядела, что там не мама, а бабушка.
Когда они вылезли из машины, папин друг сказал мне: «Мамы больше нет». И на этом мои воспоминания обрываются.
Шрам в виде «косички» на горле и груди
Мама покончила с собой — выпила 30 таблеток снотворного и запила их алкоголем. В бане нашли пустую упаковку таблеток и бутылку водки. У нее в кармане куртки были и две предсмертные записки. В одной мама просила никого не винить в своей смерти, вторую бумажку папа сжег. Моя бабушка потом утверждала, что она была адресована папе и написано там было «Какая же ты сволочь!» Но я не уверена, что она могла знать содержание записки.
Я помню подготовку к маминым похоронам. У мамы было вскрытие, после него нам вернули ее тело со страшным шрамом на горле и груди. Ее зашили грубым стежком — шрам был похож на косичку. Согласно деревенской традиции, мама пару дней лежала в гробу у нас дома, к ней приходили прощаться знакомые и соседи. Мои тети (папины сестры) пытались скрыть шрам с помощью платочка, который повязали ей на шею, но я все равно его увидела — зрелище это было страшным.
Не знаю, как это работает с точки зрения физиологии, но иногда у мамы размыкались губы. Мне каждый раз казалось, что она ожила, что она вернулась. Тети закрывали ей рот и объясняли мне: «Нет, Маша, она не живая и больше к нам не вернется».
Папа был «размазан» горем и очень злился на маму. Однажды, когда я заплакала и стала говорить, что хочу к маме, он закричал, что она сама захотела от нас уйти и поэтому плакать по ней не надо. Но он сам много плакал, а в день маминых похорон в бешенстве опрокинул тяжеленную советскую стенку с посудой и книгами. Я была во дворе, слышала грохот и битье посуды.
В тот же день, перед тем как гроб с мамой отнесли на кладбище, я устроила сцену. Мы с папой и его сестрами сидели по одну сторону гроба, бабушка (мамина мама) — по другую. В какой-то момент в присутствии гостей я стала кричать на бабушку, что это она виновата в маминой смерти.
Дело в том, что бабушка всю жизнь враждовала с моим отцом. Она рассказывала маме и мне о нем всякие гадости и с неудовольствием говорила, что я с каждым годом становлюсь все более похожей на отца.
В день маминой смерти, как раз в то утро, когда мы приехали к ней на рынок, она рассказала маме, что видела папу пьяным в компании другой женщины. Я думала, что именно это могло сподвигнуть маму отравиться. Папа тем временем утверждал, что ни пьяным, ни с какой-то другой женщиной не был, и я ему верила. В то утро несколько человек видели его трезвым за рулем. В ответ на мои обвинения бабушка встала и молча вышла из комнаты.
«Сбежала к Ваське»
О маме у меня осталось мало воспоминаний. Помню только, что я часто делала ей массаж спины. Она меня хвалила, говорила, что у меня сильные руки и я отличный массажист. Почему-то еще осталось в памяти, как мы с родителями поехали в лес на папином тракторе. По дороге была большая канава, мама побоялась переезжать ее на тракторе, слезла с него и стала обходить ее пешком, а мы с папой поехали так. Она еще бросила нам вслед: «Да ну вас!»
Ее образ я реконструирую только за счет видео и фотографий. Понимаю, что она была красивой женщиной — у нее были светлые волосы, короткая стрижка и карие глаза. Достаточно редкое сочетание. На фотографиях и при съемке она всегда улыбалась, а еще очень стильно одевалась. В 1990-е и 2000-е годы она носила иностранные бренды, у нее были футболки Lacoste и тренч Max Mara.
Мама предпринимала попытки покончить с собой и до 19 мая 2001 года. Я подслушала, как папа рассказывал, что незадолго до этого вытащил ее из петли. В начале мая родители были на свадьбе знакомых, на видеосъемке видно, что у мамы на шее следы, как от удушья. Моя тетя спросила у нее, что это такое, и она ответила, что поцарапалась, когда подвязывала куст малины. Другие родственники говорили, что и раньше она резала вены, но я не знаю, можно ли им верить, так как шрамов на руках у мамы не было.
Я пыталась понять, что же произошло с мамой, почему она была несчастна. Общалась с ее двоюродной сестрой, с которой они в детстве были очень близки, и узнала про маму, что она была травмированным ребенком.
Дедушка, мамин папа, был военнослужащим, и, когда мама была маленькой, его с семьей командировали в украинский город Николаев. Как во всяком гарнизонном городе, там было нечего делать, и бабушка стала выпивать. Из-за этого они с дедушкой развелись, и мама вернулась с бабушкой в Сим. Там бабушка стала держать комиссионный магазин, а пить принялась еще сильнее. Детство мамы было сплошным кошмаром.
Бабушка была сложным в общении и нарциссичным человеком. Она критиковала мамину внешность, применяла к ней физическое насилие и однажды выбросила в окно котенка, которого мама принесла с улицы. Но помимо этого она еще и напивалась и зачастую засыпала в коробках у себя в магазине. Маме приходилось ее оттуда тащить домой.
Чтобы поскорее выбраться из дома, мама в раннем возрасте уехала жить к моему папе. Он был бывший самбист и бандит. Он защищал маму от бабушки, считал, что та неправильно к маме относится, и свой переезд к папе мама называла побегом. В письме двоюродной сестре так и написала, что «сбежала к Ваське».
Мамин поступок бабушка не одобрила, но их общение на этом не прекратилось. Они втроем постоянно воспроизводили психологический треугольник, в котором мама занимала роль жертвы, бабушка — агрессора, а папа спасителя. И они еще периодически все там менялись местами.
Незадолго до маминой смерти у родителей в отношениях произошел разлад: папу видели в компании молодой девушки, чуть ли не школьницы. Судя по тому, что мне рассказывали люди о маме, она производила впечатление открытого человека, всегда улыбалась, и у нее были близкие подруги. Но даже им она не рассказывала о проблемах в браке и держала все переживания в себе. Она заводила разговоры с папой о том, что хочет от него уйти, но он отрицал, что видится с другой женщиной, говорил, что любит маму и не собирается ее отпускать (обо всех этих обстоятельствах маминой жизни я узнала намного позже из разговоров с ее двоюродной сестрой).
Думаю, мама понимала, что никуда ей от папы и его авторитета не деться, и не нашла иного выхода из этой ситуации.
Чувство вины всегда со мной
Долгие годы в моей семье было не принято говорить о том, что сделала мама. Когда я пыталась заговорить об этом с папой и спрашивала его о второй записке, он меня отвечал: «Вырастешь — поговорим».
Мои тети и вовсе не верили, что такое решение мама могла принять сама, и искали чужое вмешательство. Они думали, что на маму навели порчу те, кто завидовал состоятельности нашей семьи. «Так не может быть, они были такими счастливыми», — повторяли они про родителей. Одна из теток водила меня к бабкам-гадалкам. Те утверждали, что маму сглазили и, пока она умирала, рядом сидел черт.
Бабушка тоже не распространялась о причинах маминой смерти и только с досадой повторяла: «Ну что ты тогда никого не позвала? Позови ты кого, возможно, твоя мама была бы жива».
Правда, выслушивать такое мне пришлось только в первые дни после маминой смерти. Общение с бабушкой мы возобновили только через семь лет после маминого ухода. После похорон отношения папы и бабушки совсем испортились, папа перестал возить меня к бабушке, и она тоже не стремилась со мной общаться. Но ее вопрос: «Почему ты никого не позвала?» жил со мной 24 года.
Как могла, я старалась вытеснить чувство вины из своего сознания, но сделать это мне не удавалось. Оно всегда было со мной, пусть и в «спящем режиме». Мне было тревожно рассказывать о смерти мамы, потому что я ждала, что за этим последует вопрос, которого я боялась как огня: «А что ты никого не попросила помочь?»
Чтобы уберечь меня от лишних расспросов, родственники посоветовали мне рассказывать, что мама умерла, потому что болела. И я с радостью бы так и делала, но в школе все были в курсе, что произошло.
Одноклассники относились ко мне с сочувствием, никогда не дразнили меня и не заговаривали о случившемся. Только однажды одна девочка сказала мне: «Ну и дура твоя мама, что так сделала». Я подошла к ней, с размаху съездила ей рюкзаком по лицу и сказала не сметь так говорить про маму. Но это была единственная подобная ситуация.
Я стала часто ловить себя на мысли, что мне одиноко. Все лето после маминой смерти я провела с папиной сестрой. Она решила поддержать нас и переехала к нам из Челябинска. Когда папа ночью уезжал на разборки, она оставалась со мной. В сентябре я пошла в первый класс и почти сразу заболела скарлатиной. Полтора месяца пролежала дома, и тетя была со мной. А когда я выздоровела, она уехала.
По ночам я оставалась дома одна, просыпалась и понимала, что рядом никого. И дальше, когда я росла, я понимала, что у меня есть папа, с которым у меня хорошие, крепкие отношения, друзья, родственники, но я все равно часто чувствую себя одинокой.
Папу «заказали»
Поговорить с папой о причинах маминой смерти нам так и не удалось. Через несколько лет он женился во второй раз, и, когда мне было 14 лет, у меня родился единокровный брат. Папа стал выпивать: каждые два месяца он уходил в запой на несколько недель и не возвращался домой. Параллельно у него начались проблемы на трассе. Он рассказывал мне, что у него пытались забрать его участок. Он и правда находился в очень выгодном месте, туда приезжало очень много фур, и доходы были с него хорошие.
Папа постоянно ездил на какие-то разборки и с кем-то дрался. Мне то и дело звонили в школу, докладывали, что папа лежит в больнице: то с разбитой головой, то со сломанным ребром или ногой. Однажды к нашему дому подъехало множество машин, из них повылазили мужчины с пистолетами и дубинками. Папа вышел к ним с ружьем в руках, они поговорили, и те уехали.
В детстве мне казалось, что мой папа очень крутой. Он был моим защитником — в школе меня не трогали заядлые хулиганы, потому что знали, что дочь такого человека трогать нельзя. Мне нравилось, что в городе про него говорили, что он настоящий работяга.
Когда я подросла, стала понимать, что у папиной предприимчивости есть и изнанка. Он был жадным до авторитета и власти, всегда хотел что-то доказать людям вокруг, готов был за это бороться и драться. С папиной деятельностью меня примиряло то, что он не занимался совсем уж страшным бандитизмом. Не грабил ларьки и не занимался рэкетом. Но все-таки мне было тяжело узнавать, что папа в очередной раз в больнице, находить дома его окровавленную одежду и видеть, как разборки происходят во дворе нашего дома.
Один раз, когда папа напился, он рассказал мне, что его «заказали» и скоро убьют. Мне тогда было 16 лет, и, хоть я и понимала, что такой образ жизни папу ни к чему хорошему не приведет, подумала, что это просто пьяный бред. Я попросила его никогда больше мне такого не говорить. Но вскоре после этого разговора я поняла, что папины опасения были ненапрасными: его тело нашли в лесу близ нашего города.
Как мне рассказали, в ту ночь он спал у себя в вагончике на трассе. К нему вошли несколько человек из тех, что приезжали к нам домой с пистолетами, и избили его битами до смерти прямо на кровати.
Одним из убийц был дядя Веня. Мои родители дружили с ним и его женой тетей Таней семьями, папа был крестным их сына. После смерти мамы тетя Таня с дядей Веней расстались и папа на какое-то время стал встречаться с тетей Таней. Так дядя Веня стал папиным врагом.
Его в итоге посадили за это убийство, и несколько лет он точно отсидел, но сейчас уже на свободе и живет обычной жизнью — я видела фото с ним в соцсетях.
Смерть папы я пережила по-другому, чем уход мамы. Мамину смерть нельзя было обсуждать, очень многое осталось тайным. Кого винить в ее уходе — может, меня? Много вопросов осталось без ответов, и мне не с кем было разделить свои переживания. А после папиной смерти вся наша семья объединилась на почве ненависти к его убийцам. Эта злость позволяла нам адекватнее пережить горе: мы много плакали, не замалчивали свои чувства. Да и я была взрослее.
Когда убили папу, я заканчивала девятый класс. Ко мне из Челябинска приехали мои тети, побыли со мной, пока я сдавала экзамены. А потом забрали меня с собой в Челябинск. Одна из них стала моей опекуншей. Десятый и одиннадцатый классы и заканчивала в Челябинске.
Мыслей о родителях стало слишком много
В школе и университете я была активной, постоянно разводила вокруг себя какую-то деятельность, вечно была занята. Мой способ справляться со случившимся заключался в диссоциации и избегании. Мне вроде как не хватало времени на рефлексию и столкновение со своими чувствами.
Но во взрослой жизни я стала понимать: то, что я так резко потеряла маму и папу, не прошло для меня бесследно. Особенно ярко это проявлялось в отношениях с супругом и родительстве. Со своим мужем я стала встречаться в 19 лет, и мы уже 12 лет состоим с ним в отношениях. Все эти годы я очень боялась его потерять. Во мне жил страх, что я с ним сейчас попрощаюсь, а его не станет.
После каждой своей ссоры с ним я была уверена, что он меня бросит. Чтобы загладить свою вину и чтобы он не уходил, я искала способ извиниться, дарила ему какие-то подарки.
C чувством вины у меня всю жизнь были очень сложные отношения. Есть такое предубеждение, что человек, в котором сидит чувство вины, замыкается в себе, не любит себя и постоянно себя винит. У меня такого не было. Наоборот, у меня как будто выработалась аллергия на это чувство. И когда кто-то пытался мне его навязать, сказать, что я где-то была не права, я становилась очень агрессивной.
Думаю, что в глубине души я понимала, что не была виновата в маминой смерти. Я была слишком маленькой, чтобы что-либо предпринять. Но когда я пыталась избавиться от чувства вины, я никак не могла этого сделать. И моя реакция на ситуации, в которых меня пытались выставить виноватой, даже когда это происходило по делу, была очень резкой.
То, что я не умела признавать свою неправоту, сильно влияло на мои отношения с людьми. Я старалась никому не рассказывать о том, как умерла мама, чтобы опять же не столкнуться с вопросом «а почему ты не позвала на помощь?» Даже мои ближайшие друзья до недавних пор полагали, что мои родители погибли в автокатастрофе.
Мой дискомфорт достиг своего пика в 2019 году, когда я родила свою первую дочку Киру. Став мамой, я начала больше думать про свою маму. Я старалась вспомнить, какой она была. И очень боялась, что не смогу быть своей дочке хорошей мамой, потому что мне не с кого брать пример. Однако вскоре я поняла, что страх этот беспочвенный. Те ласка, доброта и любовь, которую я испытывала к дочке, были во мне от мамы. Все это именно она вложила в меня.
Однако от этого не становилось легче. Когда другие родители спрашивали меня, помогают ли мне с дочкой родители и где они, я впадала в ступор. Иногда по щекам в такие моменты катились слезы. По ночам мне снились кошмары про папу: будто я ищу его, нахожу, а он опять теряется. И мне нужно срочно его найти, чтобы он опять не исчез и не умер.
Вот так ночью мне снился папа, днем я думала о маме, а вечерами я сидела и плакала от наплыва чувств. Мыслей о родителях стало очень много, я понимала, что мне их столько не нужно, но отделаться от них никак не могла. И тогда я пошла в терапию.
Я свободна
В терапии я провела четыре года. В самом начале работы с психотерапевтом я не касалась темы родителей — мы работали с тем, что мы с мужем переживали сложный период в отношениях, и обсуждали мои чувства в связи с эмиграцией в Грузию, а потом в Испанию. Когда я впервые рассказала о смерти мамы своей терапевтке, она сказала, что я рассказываю про события того дня так, будто выучила сказку.
Через какое-то время я поменяла специалиста. С новой терапевткой у меня более надежные отношения, и мы с ней стали углубляться в произошедшее. Она позволила мне увидеть абсурдность ситуации, в которой меня, маленькую девочку, обвиняли в смерти матери.
Моей дочке сейчас шесть лет, почти столько же, сколько было мне, когда не стало мамы. Я наблюдаю за Кирой и понимаю, каков ребенок в этом возрасте. Он еще очень маленький. Невозможно ожидать, что он будет знать, что делать, если его мама будет лежать на полу и молча смотреть в одну точку.
Но для того, чтобы понять все это, прислушаться к своей терапевтке и впервые посмотреть на случившееся глазами взрослого, а не ребенка, мне потребовалось 24 года, четыре из них — в терапии.
А еще я проделала целое детективное расследование с помощью ChatGPT. Из-за того, что я долго вытесняла события того дня из своей памяти, многие события я помню неточно или ошибочно. Как будто это и правда была чужая сказка, произошедшая не со мной. Например, я думала, что папа вернулся домой почти сразу после того, как я выбежала из бани, и потом провел в больнице совсем недолго. Я помнила, что он вернулся на закате, и думала, что закат был где-то в пять часов вечера. А ChatGPT помог мне узнать, что на самом деле 19 мая 2001 года солнце село гораздо позднее.
Также он расписал мне по пунктам, что происходит с организмом человека, который выпил 30 таблеток снотворного. Я поняла, что маме нужна была серьезная медицинская помощь в течение получаса-часа после отравления. А она вбежала домой за ручкой и бумагой и оказалась в поле моего зрения, уже будучи отравленной. Даже если бы тогда я вызвала скорую, ее вряд ли бы спасли. В нашем городе и тех условиях, которые были, ее вряд ли бы откачали.
Осознание того, что в данных обстоятельствах маму вряд ли бы спас даже взрослый, что уж говорить о ребенке, меня освободило. Я наконец-то перестала винить себя и как следует разозлилась.
Я очень ярко переживала то, что мама меня предала и бросила. Мне всегда помогает писать в такие моменты, и я писала ей гневные, матерные письма. Оскорбляла ее и очень много плакала.
Во вторую очередь я разозлилась на родственников за вопрос: «Почему Маша не помогла?» Меня злило, что они навязали мне чувство вины за то, что никогда не было моей виной, а было маминым осознанным решением. Я также злилась на то, что они молчали и не помогли мне как следует пережить мою потерю.
Когда я прожила эти эмоции, почувствовала облегчение. Злость отступила и освободила место для любви и сострадания. Сейчас я не испытываю к маме никакой злости и просто очень сожалею, что она не смогла найти поддержку и придумать другой выход из своей ситуации.
Любви в моем сердце стало больше не только для мамы, но для всех. Раньше, когда меня пытались в чем-либо обвинить, я злилась до такой степени, что меня могло начать трясти. Сейчас же я реже злюсь и проявляю агрессию, могу лучше справляться со сложными чувствами. И я этому несказанно рада.
Мои домашние тоже замечают перемены во мне. Муж недавно сказал мне, что раньше я всегда была «заряжена»: легко раздражалась и выходила из себя. Сейчас же он говорит, что чувствует от меня гораздо больше понимания и любви, — я будто расслабилась.
Недавно мы завели пса. Он лучший песечка на свете, и ему перепадает море любви. А я наконец-то свободна. Я больше себя не виню и мне не стыдно рассказывать о прошлом. Это моя жизнь и история — такая уж как есть.
