Евгений Бестужев эмигрировал в Литву в спешке — бежал из-под подписки о невыезде. В 2022 году на него возбудили дело о «распространении фейков» из-за его постов в соцсетях. Бестужев провел почти два года в следственном изоляторе «Кресты» в родном Петербурге и, после того как суд приговорил его к пяти годам и трем месяцам условного заключения, решил уехать. Он рассказал «Холоду» о том, как ему удалось бежать, что он вынес из двухлетней отсидки, как он сейчас заново устраивает свою жизнь за границей и почему надеется вернуться домой.
Материал создан на основе интервью, взятого редакцией у героя. Речь героя отредактирована и сокращена для ясности с согласия героя, проведены фактчек и корректура. Мнение героя может не совпадать с позицией редакции.
В тюрьме отношения более человечные, чем на воле
В ноябре 2022 года меня задержали по уголовному делу о «распространении фейков» и отправили в СИЗО. Тюрьма, однако, в моем случае оказалась совсем не такой ужасной, как я ее представлял. И все благодаря людям. Три месяца я сидел в одной камере с Иваном Мацицким, духовным лидером Саентологической церкви в Санкт-Петербурге (Саентологическая церковь Санкт-Петербурга была признана экстремистской по требованию Генпрокуратуры в декабре 2024 года; Мацицкого и других членов организации, которых до этого осудили по экстремистской статье, «Мемориал» признал политзаключенными. — Прим. «Холода»). Я также пересекался и с Евгением Затеевым из молодежного демократического движения «Весна».
23 февраля 2022 года Бестужев опубликовал у себя на странице во «ВКонтакте» несколько постов. В них, как он сказал потом в суде, чрезмерно эмоционально раскритиковал признание российскими властями независимости ЛНР и ДНР. Впоследствии он также не раз критиковал действия российских властей в своих соцсетях. Весной он решил уехать из России и подал документы на визу в Германию. Дожидаться ее уехал в Грузию, так как в июле его вызвали на допрос в районную прокуратуру и сообщили, что по нему ведется проверка по инициативе ФСБ.
В ноябре 2022 года Бестужев вернулся в Петербург по делам. 9 ноября его задержали у него дома и на следующий же день поместили под стражу. Уголовное дело о распространении «фейков» на него завели из-за постов на его странице во «ВКонтакте».
Прокуратура просила для Бестужева восемь лет колонии. В ожидании судебного решения он провел в следственном изоляторе «Кресты» почти два года. У Бестужева больное сердце: в 2008 году он перенес инфаркт миокарда, четырьмя годами позже — операцию на сердце. В заключении состояние его здоровья ухудшилось, и во время судебных заседаний у него не раз случались проблемы с сердцем.
Как я понял, в «Крестах» надзиратели старались избегать конфликтов между заключенными и поэтому следили за тем, чтобы в камерах соседствовали социально близкие друг другу элементы. Я редко виделся с уголовниками — моими сокамерниками были люди, обвиняемые по политическим и экономическим статьям (только один человек крайне правых взглядов был задержан за незаконное хранение оружия). Со всеми этими людьми я вел интересные разговоры. Все мне сочувствовали, говорили, что людей нельзя преследовать за их убеждения.
Я обнаружил, что в тюрьме отношения более человечные, чем на воле. Людей объединяет общая беда, они солидаризируются и поддерживают друг друга, как никогда прежде. Сейчас в интернете много роликов о том, как правильно «заходить в хату». Какая ерунда! Мы с сокамерниками вместе справляли праздники — Новый год и годовщины нашей тюремной жизни. Дожидались хороших передачек с фруктами и кофе, заказывали вкусные сигареты в магазине и всем делились — так и отмечали.
Между камерами обменивались и книгами. Получить их с воли фактически невозможно. На проверку книги в спецчасти уходило по полгода. Поэтому мы брали их из тюремной библиотеки и передавали друг другу, когда дочитывали. За два года в СИЗО я прочитал все сочинения Ремарка, многие книги Акунина. Поразительно, что в книжных магазинах Петербурга его книги теперь не сыщешь, а в тюрьме они есть.
С литературой вообще получалось смешно. Я запросил книги по философии, но мне сказали, что такие не рекомендованы к прочтению, — и вместо них принесли «Колымские рассказы» Шаламова и «1984» Оруэлла.
По телевизору мы иногда смотрели познавательные фильмы, а новости узнавали по радио — его нам «выбил» мой сосед по камере. Мы настраивались на волну Business FM, и там, как ни странно, информация подавалась довольно-таки объективно. Войну могли назвать войной и рассказывали о репрессиях, даже мое дело однажды упомянули. Рассказывали, что таких, как я, предлагают записать в экстремисты-террористы и отнять у них собственность.
Большой опорой для меня были письма, которые мне присылали и в конвертах, и на электронную почту. Их было очень много, и иногда моим друзьям удавалось передавать мне в них подборку новостей.
Условная свобода
В ноябре 2024 года по моему делу состоялся суд, где меня приговорили к условному сроку — и отпустили под подписку о невыезде. Когда вышел из суда, я сразу же почувствовал себя свободным — это неописуемое ощущение, к нему не приходится привыкать. Но я понимал, что свобода на территории России условная. Оставаясь в России, я не смог бы высказывать свое мнение, быть политологом. Мне пришлось бы вести растительный образ жизни. А в наше время так нельзя.
Проблема была в том, что к условному сроку меня приговорил районный суд, а прокуратуру это не устроило. И после моего освобождения она обратилась в городской суд, чтобы отменить приговор «как незаконный, необоснованный и чрезмерно мягкий».
Мне не хотелось дожидаться решения городского суда на территории России. В районном суде мне повезло: у меня была сильная защита, а сторона обвинения допустила много нарушений, поэтому судья дала мне «условно», что в наших условиях фактически является оправданием. Я понимал, что в городском суде ко мне могут отнестись менее благосклонно и я вновь могу оказаться в тюрьме, поэтому решил уезжать из страны, несмотря на подписку о невыезде.
5 ноября 2024 года Калининский районный суд приговорил Бестужева к пяти годам и трем месяцам условно и освободил в зале суда. В декабре, находясь под подпиской о невыезде, Бестужев уехал из России. В мае 2025 года условный срок Бестужева заменили реальным, а его самого объявили в розыск.
Мою эвакуацию организовали люди, чьих имен я не знаю, — они использовали позывные. Не знал я, и куда меня вывозят. Но я был уверен, что могу им доверять, так как с ними меня соединили дружеские организации (я не хочу называть). В надежном мессенджере мне прислали инструкции — идти к автомобилю, который был припаркован в определенном месте, не пользоваться связью. Я их выполнил, и все прошло благополучно. Подробности рассказывать не стану, но стрессовых условий не было, болота пересекать мне не пришлось, хотя если бы мне сказали, что надо, я готов был бы перейти пешком Кавказский хребет.
К тому моменту Германия одобрила мне гуманитарную визу, но меня эвакуировали в Литву, и поэтому я запросил и получил ВНЖ в Литве.
Режим небездельничанья
Сейчас я в Вильнюсе — и не чувствую себя чужим. Я хорошо знаю балтийские страны еще с советского времени, а начиная с 2016 года, приезжал сюда на каждый съезд «Свободной России». Мне хорошо знакомо местное общество, и поэтому у меня нет ощущения, что я в эмиграции.
Мне очень помогли дружественные организации из России и Европы, которые помогают политэмигрантам, а также частные лица. Например, в первые полгода мне не пришлось думать об оплате жилья. Впоследствии меня поддерживало донатами эмигрантское сообщество: у нас принято выручать новоприбывших мигрантов, и я сейчас и сам, как могу, помогаю тем, кто перебирается в Литву. Но сейчас я работаю с разными эмигрантскими структурами и в дальнейшем рассчитываю на собственные силы.
Я занимаюсь политологией, сотрудничаю с российскими политическими эмигрантами и структурами гражданского общества в России, исследую, как трансформируется российский политический режим с началом войны и как меняется ситуация с правами человека. Недавно я ездил на конференцию антивоенного комитета в Брюссель, где вел одну из секций. Конечно, в связи с закрытием грантовой программы USAID мне становится все сложнее добыть финансирование на свои проекты, но я считаю, что жаловаться нельзя.
Я уже два года провел в режиме бездельничанья. Пока я находился в тюрьме, мне собирали деньги на адвоката, передавали передачки, писали письма и предоставляли помощь. Возвращаться к такому образу жизни я не хочу. Я должен действовать и реализовывать свои проекты: заниматься политическими исследованиями, помогать политзаключенным и российским эмигрантам, читать лекции и вести семинары, изучать то, как устроены демократические институты в развитых странах, и работать над проектом реформирования российской политической системы.
Прячемся — кто в тюрьме, кто в эмиграции
Как человек, находящийся в политике с советского времени, я чувствую личную ответственность за происходящее у нас в стране. В 1990-е и 2000-е годы мы с моими сторонниками считали, что демократические реформы осуществятся сами собой. Не голосовали за Путина — он все-таки бывший чекист, и понимали, что его слова про то, что Европа — ориентир для России и ее главный партнер — неправда. Но надеялись, что еще будут свободные выборы, изберется новый президент и все изменится в лучшую сторону. В ожидании этих изменений работали спокойно в своих НКО, проводили семинарчики, осваивали грантики Совета Европы. А надо было бить тревогу еще в 1991 году, сопротивляться становлению авторитаризма и отстраивать структуру гражданского общества.
В 1991 году Бестужев был координатором движения «Демократическая Россия». Позже работал помощником депутата Государственной Думы первого созыва Виталия Савицкого и был сопредседателем петербургского движения «Солидарность», руководил отделом гуманитарно-политологического центра «Стратегия», работал в Высшей школе экономики, баллотировался в муниципальные депутаты от партии «Яблоко» в 2014 году.
До тех выборов Бестужева не допустили. После 2014 года он работал в такси и охранником. Писал политические колонки для разных интернет-изданий и выступал на ютуб-каналах.
В 1991–1992 годах в ответ на проекты люстраций нас призывали «не охотиться на ведьм», быть демократами до конца (после августовского путча 1991 года основоположники демократического движения, среди которых были Галина Старовойтова, Лев Пономарев и Владимир Буковский, призывали открыть архивы ЦК КПСС и КГБ, опубликовать документы о преступлениях советского режима и его карательных органов и осудить их на государственном уровне. — Прим. «Холода»). И мы послушались. Дождались, что ведьмы вышли на охоту. Теперь мы прячемся — кто в тюрьме, кто в эмиграции. Я считаю, что мы сделали недостаточно для того, чтобы предотвратить то, что происходит сегодня.
Теперь моя миссия заключается в том, чтобы занимать менее компромиссную позицию. Например, если Путин полезет в Литву, я не стану убегать, останусь защищать страну, которая меня приняла и по сути стала моей второй родиной. Недостаточно быть частью «оппозиции» — это слово применительно только к демократическим странам и не относится к современной России. Надо формировать настоящее сопротивление, выступать единым фронтом с Европой и Украиной, добиваться того, чтобы эти страны сами определяли свое будущее и не вели переговоров с Путиным.
В процессе работы над своими исследованиями я общаюсь с людьми, остающимися в России. Многие из них не согласны с происходящим и противодействуют режиму.
Меня обнадеживает то, что в России остаются неназванные герои и что мы с ними делаем общее дело, пытаемся остановить тот ужас, который происходит сейчас, и обеспечить нашей стране цивилизованное будущее. Я надеюсь, что режим падет и я вернусь в родной город.
Чтобы эта надежда сбылась, я усиленно занимаюсь своим здоровьем. В Литве очень хорошая, социально ориентированная медицина. Меня отслеживают по «полной программе», следят за сердцем и общим состоянием организма. Так что я не чувствую, что мой возраст меня как-либо ограничивает. Конрад Аденауэр (первый канцлер послевоенной Германии. — Прим. Холода) возобновил свою политическую карьеру в 70 лет после 13-летнего перерыва, и я считаю, что в мои 65 как у политического эксперта у меня еще все впереди.
