Первый теракт в истории московского метро произошел почти полвека назад, но его много лет замалчивали — и детали до сих пор остаются засекреченными. Тогда при взрыве бомбы погибли семь человек, а КГБ искал виновных 10 месяцев. Дело закончилось закрытым судом. Из-за этого многие заподозрили, что власти что-то скрывают. Теракт 1977 года в метро — в материале «Холода».
Тот день в Москве был теплым для зимы. Школьные каникулы еще не закончились, и дети ехали на елки. Вечером по телевизору должны были показывать третью часть многосерийного фильма «12 стульев». Была суббота, 8 января 1977 года.
Утром и днем московское метро работало в штатном режиме. В то время им ежедневно пользовались до шести миллионов пассажиров. За 40 с лишним лет построили 103 станции, и до этого дня никаких чрезвычайных событий там зафиксировано не было.
В 17:33 на улице было темно — солнце уже село. На Арбатско-Покровской линии поезд оказался на открытом перегоне между станциями «Измайловская» и «Первомайская». И вдруг в одном из вагонов взорвалась бомба.
Не прошло и часа, как в центре Москвы прогремели еще два взрыва. Во всех случаях сработали похожие самодельные устройства. Силовики развернули масштабную операцию по поиску террористов. Никто не знал, чего преступники хотели: требований к властям террористы не выдвигали, и никто не взял на себя ответственность.
«Жестокий, матерый враг»
Воспоминаний очевидцев о том, что происходило в метро после взрыва, сохранилось мало. На фотографиях из архива ФСБ видны следы крови на стенах вагона и осколки стекла повсюду.
Состав, который следовал за взорванным поездом, вел машинист Алексей Розанов. Увидев толпу людей на подъезде к станции, он остановил состав, спрыгнул на пути и с фонарем отправился туда.
«Я в вагон вбежал, а меня ноги обратно [вынесли] — это вот такой слой крови, разбросанные вещи, люди покалеченные, кровь, стоны. Ребенок лет 12−13 на лыжах, в черном костюме тренировочном — весь изрешечен <…> Смотреть на это было страшно», — вспоминал он.
Погибли семь человек. Среди них, по некоторым данным, был десятиклассник, который приехал в Москву на каникулы. Всего пострадавших было 37. Но, как сообщали СМИ со ссылкой на экспертов, пассажирам повезло, что взрыв произошел на открытом перегоне между станциями, — иначе жертв было бы намного больше.
Спустя 32 минуты — в 18:05 — взорвалась вторая бомба. Ее заложили в продуктовом магазине №15 в Бауманском (сейчас Басманном) районе. Никто не погиб. Третья бомба была в чугунной урне на улице 25 Октября — сейчас это Никольская. В этом случае тоже обошлось без жертв. Взрывная волна ушла в воздух, а осколки попали на крышу Историко-архивного института.
«Произошло три взрыва, никто не гарантировал, что не может произойти четвертый, пятый, шестой. Вообще это было за рамки здравого смысла выходящее событие. И буквально с первых дней весь оперативный состав КГБ, в первую очередь московского отдела, был выведен на оперативное дежурство», — вспоминал сотрудник комитета Александр Михайлов.
Юрий Андропов — на тот момент начальник КГБ — создал оперативную группу, которая должна была найти виновников. Операцию назвали «Взрывники». Руководил группой Вадим Удилов — генерал-майор КГБ и участник Великой Отечественной войны.
«Взрывы ошеломили не только общественность Москвы, но и нас, сотрудников КГБ, потому что подобный диверсионно-террористический акт, направленный исключительно против людей, был совершен последний раз еще на заре Советской власти. Ясно было, что в данном случае действовал жестокий, матерый враг», — писал он спустя несколько лет в своей книге «Записки контрразведчика».
Чтобы найти преступников, по воспоминаниям Удилова, оперативная группа опросила около 500 человек — потерпевших и свидетелей. Но это ни к чему не привело: никто не смог вспомнить ни одного человека, который вызывал бы подозрение.
К поимке преступников были привлечены все региональные управления КГБ. Там проверяли на причастность к теракту всех, кто выражал враждебность к советской системе или имел сколько-то антисоветские или националистические взгляды.
Зато удалось собрать достаточно вещдоков: остатки сумки, в которой могли перевозить взрывное устройство, а также осколки бомбы. Все это отправили на экспертизу.
«Провокация репрессивных органов»
В понедельник 10 января ТАСС рассказал только о взрыве в метро, уточнив, что он был небольшим и что уже ведется расследование. Но по Москве пошли слухи о погибших.
11 января физик, один из создателей советской водородной бомбы Андрей Сахаров слушал западные «голоса» — так называли зарубежные радиостанции для русской аудитории, которые, приложив определенные усилия, можно было «поймать» на советском радиоприемнике. Согласно его воспоминаниям, в эфире говорили о взрывах в Москве и обсуждали статью московского корреспондента газеты Evening News Виктора Луи. В ней он писал: советские власти считают, что теракт могли устроить диссиденты.
Диссиденты, или инакомыслящие, в СССР — это люди, которые выступали против политики государства, посягающей на права и свободы граждан. Они устраивали протесты, публиковали нелегальные издания и пытались получить поддержку демократических лидеров западных стран.
Одна из самых известных акций произошла в 1968 году. Тогда небольшая группа диссидентов провела демонстрацию на Красной площади против ввода советских войск в Чехословакию. Среди наиболее известных диссидентов — ученый Андрей Сахаров, писатели Александр Солженицын и Иосиф Бродский, правозащитница Людмила Алексеева и другие.
Имя Виктора Луи Сахаров уже знал. «Гражданин СССР и корреспондент английской газеты (беспрецедентное сочетание), активный и многолетний агент КГБ, выполняющий самые деликатные и провокационные поручения», — так он описывал его в своих воспоминаниях. Луи действительно сотрудничал с советскими властями, за что ему иногда давали эксклюзивную информацию. Когда в 1975 году Сахаров получил Нобелевскую премию мира за свою правозащитную работу, Луи написал, ссылаясь на свои источники, что ему не разрешат поехать на вручение. Так и случилось.
Поэтому, услышав, что власти считают теракт делом рук диссидентов, Сахаров встревожился и решил ответить на эти нападки. Он написал обращение, в котором назвал эти обвинения «клеветой». Более того, Сахаров предположил, что теракты — дело рук властей.
«Я не могу избавиться от ощущения, что взрыв в московском метро и трагическая гибель людей — это новая и самая опасная за последние годы провокация репрессивных органов», — заключил Сахаров.
За эти слова его потом вызвали в прокуратуру и требовали подписать документ, в котором его предупреждали, что если он еще раз повторит свое «клеветническое заявление», его ждет уголовная ответственность. Сахаров отказался подписать бумагу. Вскоре его начали травить в советской прессе.
Отдельное обращение к зарубежным корреспондентам составила основанная диссидентами в 1976 году правозащитная организация Московская Хельсинкская группа. Они также опровергали причастность к терактам: писали, что «диссиденты испытывают отвращение и неприязнь к террористическим методам» и «категорически отвергают насилие или призывы к насилию как средство достижения своих целей».
Сумка из искусственной кожи
Между тем КГБ продолжал расследование. В книге «Записки контрразведчика» Удилов подробно описывал, как помогли в расследовании найденные вещдоки. По его словам, из тел одной из жертв достали осколок с синей эмалью, напоминающий ручку от утятницы. Силовики стали искать, кто выпускал подобные утятницы, и только через два месяца нашли мастера на харьковском заводе, который подтвердил, что это он их изготовил. Правда, выяснилось, что продукцию отправили в 45 городов.
Нашли и другие осколки — и все они, по заключениям экспертов, имели примесь мышьяка. При этом вещество не добавляли в бомбу отдельно — оно изначально было в руде.
Силовики стали искать, где ее добывают и куда отправляют. И обнаружили, как писал Удилов, что это была руда из Камыш-Бурунского месторождения в Крыму. Оттуда ее отправляли в Украину, в Закавказские республики и в Литву.
Этого было достаточно, чтобы в КГБ пришли к выводу, что теракт — скорее всего, дело рук националистов из этих регионов.
«До этого вывода экспертизы мы с полным основанием могли подозревать в совершении диверсионного акта каких-либо озлобленных лиц из москвичей, которым после отбытия по суду наказания запрещалось жить в столице и они селились на 101-м километре или в соседних областях и которые в порядке мести могли решиться на этот акт. Поскольку бомбы были самодельными, мы подумали, что вряд ли за указанными осколками преступники специально ездили в Камыш-Бурун, Закавказье, на Украину, тем более — в Литву», — писал Удилов.
На месте взрыва также обнаружили бежевую сумку, разорванную в клочья. По словам Удилова, преступники заранее срезали этикетку: «Видимо, название города и фабрики на ярлычке как-то могло навести преследователей на цель», — писал он. Экспертиза выяснила, что искусственную кожу для этой сумки выпускал Белгородский завод Горьковской области. Но, как оказалось, потом ее рассылали по нескольким десяткам городов.
По словам Удилова, оперативникам оставалось смоделировать сумку и отправить фотографии копий во все органы КГБ страны, чтобы так выяснить, в каком городе и какая фабрика выпустила эти модели. Вдобавок сотрудников по всей стране инструктировали обращать внимание на похожие сумки у граждан.
И в какой-то момент им повезло. По рассказу Удилова, молодой сотрудник, проходивший стажировку в КГБ Узбекской ССР, увидел похожую сумку у женщины в ташкентском аэропорту.
«Оперработник бросился догонять женщину. В конечном итоге она добровольно обменяла свою сумку на другую, предоставленную ей сотрудниками КГБ. Внутри изъятой сумки на ярлыке было написано: “Кожгалантерейная фабрика города Еревана”», — писал Удилов.
В конце октября 1977 года — в канун празднования 60-летия Октябрьской революции — Удилов с оперативной группой отправился в столицу Армянской ССР, чтобы провести проверки. Но, по версии, которую описывает Удилов, в это время преступники готовили новую атаку.
Синяя куртка
На Курском вокзале в Москве кто-то оставил сумку. Хозяина вещей уже долго не было видно. Рядом сидели две семьи из Дагестана: мужчины и женщины с детьми, которые долго ждали своего поезда. Как писал Удилов, они заглянули в сумку только спустя несколько часов — и увидели там железные детали, провода, часы и лампочку. Еще через несколько часов они решили отнести сумку в милицию при вокзале как находку.
Потом в КГБ утверждали, что в сумке были бомбы — такие же, как и при январских взрывах, но усовершенствованные. По версии, которую описывает Удилов, батарея системы подрыва оказалась разряженной, поэтому в этот раз взрыва удалось избежать.
Согласно книге Удилова, силовики тогда подумали, что террористы, скорее всего, уехали не так давно: учитывая детали расследования, они предположили, что те отправились домой — в Ереван. Поэтому перекрыли аэропорты в Армении, закрыли шоссе Тбилиси — Ереван и Баку — Ереван. Также останавливали прибывающие в город из Москвы железнодорожные поезда.
Как писал Удилов, на Курском вокзале рядом с сумкой лежала синяя спортивная куртка примерно 52 размера и шапка‑ушанка — к ней прилипли несколько кудрявых волос. Поэтому следователи, предполагая, что куртка — часть спортивного костюма, искали кудрявого мужчину в синих штанах. Нашли его в одном из вагонов поезда, который остановили на грузинской границе.
Мужчина лежал на полке и делал вид, что спит. Его попросили представиться. Он сказал, что его зовут Акоп Степанян. С ним ехал знакомый — Завен Багдасарян. У них с собой не было ни вещей, ни документов.
Обоих мужчин задержали и отправили в КГБ Армении. Допрашивать их пошел Удилов с коллегами. Вот как он вспоминал это:
«Первый вопрос Степаняну был такой: “Куда же ты свою сумку дел?” <…> Не спросив нас, о какой сумке идет речь, он ответил: “Это не моя сумка <…>. Подошел какой-то русский мужчина и попросил временно покараулить ее”. Ответ ясно указывал, что Степанян знал, о какой сумке его спрашивают, и поторопился выставить свое алиби. Именно этот ответ придал нам уверенности, что мы на правильном пути».
На допрос вызвали мать Степаняна и спросили ее, где ее сын. Та, по словам Удилова, сказала, что сын решил поехать в горы покататься на лыжах. С собой взял немного продуктов, спортивный костюм и сумку. Когда ей показали сумку с бомбами с Курского вокзала, она ее узнала.
Дома у Степаняна провели обыск и якобы нашли похожие бомбы. Обнаружили также его записки. Из них, по словам Удилова, следовало, что у Степаняна был руководитель — некто по имени Степан Затикян.
Тайный главарь
В середине 1960-х годов в советской Армении стали заявлять о себе люди с националистическими убеждениями. В 1965 году в республике прошли первые крупные протесты против властей. Это произошло 24 апреля — в 50-летнюю годовщину геноцида армян в Османской Империи, о котором в Советском Союзе предпочитали не упоминать.
В толпе был 19-летний студент химического факультета Ереванского политехнического института Степан Затикян. На следующий день после протестов он отправился в городской пантеон, чтобы возложить цветы к могиле композитора Комитаса, который чудом спасся во время геноцида, но потерял рассудок. Там Затикяна арестовали на 15 суток.
Спустя год Затикян с товарищами основали Национальную объединенную партию Армении. Ее члены хотели добиться независимости республики. В 1968 году они выпустили подпольную газету «Парос» («Маяк»). Затикян был редактором и автором нескольких статей (под заголовками «Больше не будем молчать» и «Ленин — палач армянского народа»).
Несколько сотен экземпляров газеты распространили в центре города. Столько же подбросили в почтовые ящики представителей армянской интеллигенции. О газете знали в других республиках СССР — особенно в местах, где набирало обороты антисоветское движение.
Но Затикян успел издать всего два выпуска. Газету запретили, а его самого и других лидеров партии арестовали и обвинили в антисоветской агитации. Затикяна приговорили к лишению свободы на четыре года. Сначала его отправили в мордовские лагеря, но там он стал протестовать против произвола лагерной администрации. Поэтому его отправили во Владимирскую тюрьму.
Выйдя на свободу в 1972 году, Затикян, по некоторым данным, перестал публично заниматься какой-либо политической деятельностью. Он женился и устроился сборщиком трансформаторов на Ереванском электромеханическом заводе. А в 1975 году написал заявление в Верховный Совет, где отказывался от советского гражданства и просил разрешить ему уехать. Но ответа на эту просьбу он так и не получил.
В сентябре 1977 года Затикяна задержали и доставили в КГБ. С ним разговаривали 12 часов — о чем именно, неизвестно (но, по данным «Мемориала», о теракте и взрывах речи не было). А в начале ноября его арестовали опять — на этот раз по делу о взрывах в Москве.
«Месть, месть и еще раз месть»
О том, что Затикяна, Степаняна и Багдасаряна арестовали, московские диссиденты узнали весной 1978 года. При этом, как утверждал Сахаров в своих воспоминаниях, многие говорили, что на армянских политзаключенных в разных лагерях оказывали давление и заставляли говорить, что Затикян замышлял акты террора.
Как оказалось, во время взрывов Затикяна не было в Москве. Но его обвинили в том, что он организовал их. Как исполнителей судили Степаняна, с которым Затикян дружил, и Багдасаряна. Последний был родственником Степаняна и, по некоторым данным, был плохо знаком с Затикяном.
Багдасарян вначале не признавался. Его брат на допросах рассказывал, что 8 января у него была помолвка, и Багдасарян присутствовал на ней рядом с ним. Но эти показания в дело не включили. В какой-то момент Багдасарян все-таки признал вину.
Степанян долго отрицал свою причастность к взрывам, но в какой-то момент начал признаваться (хотя протоколы допроса не подписывал). Он также не подтвердил участие Затикяна в теракте.
Сам Затикян категорически отрицал свою вину и называл дело провокацией КГБ. Он также отказался от адвоката, заявив, что не признает советскую власть.
Но, несмотря на его протесты и заявления, судебные слушания все равно прошли. Хоть в советских газетах писали, что судебное заседание состоялось в открытом режиме, фактически о нем мало кому было известно. «Никто не знает, когда и где был суд, как он происходил, о нем никто не был извещен, даже родственники подсудимых», — описывал секретность вокруг дела Андрей Сахаров. По некоторым данным, слушания начались 17 января 1979 года.
В интернете есть фрагмент видео из зала суда длительностью менее минуты. В кадре Затикян произносит речь, при этом допуская антисемитские высказывания.
«Я уже неоднократно говорил, что я отказываюсь от вашего судилища и ни в каких защитниках не нуждаюсь. Я сам есть обвинитель, а не подсудимый. Вы неподвластны меня судить. Поскольку жидороссийская империя не есть правовое государство», — говорил Затикян на суде. Свою речь он заключил словами на армянском: «Скажите людям, что нам остается месть, месть и еще раз месть».
24 января 1979 года Затикяна, Багдасаряна и Степаняна обвинили в организации и проведении терактов и приговорили к смертной казни.
После вынесения смертного приговора Степан Затикян крикнул сначала по-армянски, а затем по-русски: «Я умираю за свободную Армению!»
«Их вина не доказана»
Уже после суда сотрудники КГБ позвонили семьям приговоренных к смерти и пригласили их на последнее свидание в Лефортово.
«Мы зашли в комнату, где был Степан. Он начал рыдать. Слезы текли по его глазам, и, весь дрожа, он спросил: “Вы остались живы?” Ему, видимо, сказали, что нас больше нет», — говорила спустя годы мать Затикяна. Согласно ее воспоминаниям, в конце ее сын добавил: «Я не преступник, меня привели сюда и жертвуют мою кровь армянскому народу».
По воспоминаниям матери Степаняна, ее сын рассказывал, что судебное заседание длилось всего 10 минут. А брат Багдасаряна говорил, что тот почти не плакал на свидании — уронил всего две слезы.
После свидания родственники обвиняемых решили просить о помиловании. Родным Затикяна прокурор сказал, что это бесполезно — ведь их сын «не признает советский режим». Тем не менее они подали прошение и вернулись в Ереван.
О приговоре Андрей Сахаров узнал от знакомых и сразу передал информацию об этом зарубежным журналистам. Из-за того, что ни о деле, ни о суде никому не сообщали, Сахаров опасался, что к смерти приговорили невинных людей. Вечером 30 января он составил письмо к Брежневу и попросил его приостановить исполнение приговора, а также назначить дату нового судебного заседания — на этот раз публичного.
Закончив писать письмо, Сахаров пошел спать. Тогда ему позвонил один из журналистов и сообщил, что обвиняемых уже расстреляли. «Совершенно потрясенный, я почти что прокричал в трубку: “Это убийство! Я объявляю в знак траура однодневную голодовку”», — вспоминал Сахаров. На вопрос журналиста, зачем он это делает ради террористов, Сахаров ответил: «Их вина не доказана. Как можно считать их террористами?»
На следующий день он все равно отправил письмо. Это было 31 января 1979 года. На последней странице газеты «Известия» за этот день опубликовали сообщение в разделе «В Верховном суде СССР».
«Судебная коллегия по уголовным делам Верховного суда СССР рассмотрела в открытом заседании уголовное дело по обвинению особо опасного рецидивиста Затикяна С. С. и двух его сообщников в совершении в январе 1977 года в вагоне Московского метрополитена взрыва, повлекшего за собой человеческие жертвы. В ходе судебного разбирательства вина подсудимых полностью доказана показаниями свидетелей, заключениями экспертиз и другими материалами дела. Затикян и его сообщники приговорены к исключительной мере наказания, смертной казни. Приговор приведен в исполнение».
В заметке не отметили ни дату суда, ни имена соратников Затикяна.
«Они все сами написали»
Как оказалось потом, Затикяна, Багдасаряна и Степаняна расстреляли 29 января — в тот же день, когда их родственники попросили о помиловании.
Сахарова еще какое-то время травили за то, что тот выступал в поддержку обвиняемых. В феврале 1979 года «Известия» опубликовали письмо некого читателя по фамилии Тюжин, который представился родственником погибшего во время взрыва десятиклассника Вани (в своей книге Удилов писал, что того звали Колей). Именно из этого письма советские читатели впервые узнали о количестве погибших и пострадавших во время взрыва в метро.
В письме говорилось, что Тюжин был на суде над преступниками и сидел рядом с другими людьми, у которых погибли родственники. Он стыдил Сахарова за то, что тот «сочувствовал террористам», и призывал его задуматься над тем, кого он защищает.
«И еще одно. Я слышал на суде злобные антисемитские выкрики <…> Ненависть Затикяна к евреям не остановила его даже перед тем, что, оправдывая в суде свою позицию, он пытался цитировать Гитлера. Вот так-то, гражданин Сахаров!» — заключил Тюжин.
Шофер Дмитрий Тюжин действительно потерял в трагедии брата. Но оказалось, что письмо он написал не сам. Спустя годы он рассказывал, что после суда ему позвонили из КГБ и попросили написать это письмо. Он согласился и его отвели в здание КГБ на площади Дзержинского (сейчас — Лубянка).
«Вхожу <…> Там какой-то, видимо, большой начальник был. Он со мной за руку поздоровался. “Ну, — говорит, — вы согласны на это письмо, статью?” Я ему: “Я за брата на все согласен” <…> Он говорит: “Если вы согласны, то дадут вам кабинет! Пишите”», — вспоминал Тюжин спустя годы.
В кабинете, по его словам, его ждал корреспондент «Известий», который обещал помочь. «Часа два или три писали. Писали они. Я смотрел, что пишут. Они листок напишут — не на машинке, от руки — и сразу мне дают смотреть. Они все сами написали. Я только проверил», — говорил он.
В «Известиях» было сказано, что это было не единственное письмо такого содержания. Однако в независимом бюллетене «Хроника текущих событий» со ссылкой на копии других писем сообщали, что там, наоборот, выражают поддержку позиции Сахарова. Например, научный сотрудник из Калинина Иосиф Дядкин писал: то, что о суде сообщили постфактум, заставляет задуматься, «было ли совершено правосудие».
Прошло почти полвека с момента взрывов, но материалы дела «Взрывники» все еще засекречены. В своих воспоминаниях Сахаров писал, что советские диссиденты по-разному относились к делу: многие считали это полной фабрикацией КГБ, кто-то утверждал, что Багдасарян и Степанян изначально сотрудничали с КГБ и остались живы. Только спустя почти 30 лет, в 2005 году, армянский диссидент Овик Василян написал статью, в которой рассказал, что Затикян действительно организовал теракт.
«Перед этим взрывом Степан Затикян, Акоп [Степанян] и я провели целую ночь у костра на скалистых склонах горы Будур <…> Я всю ночь пытался убедить их отказаться от идеи взорвать метро: “Там наивные, невинные люди, хотите взорвать — взорвите Кремль”. “Мы не можем взять Кремль, — ответили они, — там охрана”».
