25-летняя Анна Васильева (фамилия изменена по просьбе героини) удалила зуб мудрости — и спустя пару дней оказалась в реанимации. Сейчас у нее на шее остался огромный шрам, а лицо стало менее симметричным. Анна рассказала «Холоду», как все это произошло, как она работала с юристом, чтобы получить компенсацию, и как теперь пытается принять свою внешность.
Материал создан на основе интервью, взятого редакцией у героя. Речь героя отредактирована и сокращена для ясности с согласия героя, проведены фактчек и корректура. Мнение героя может не совпадать с позицией редакции.
«Это просто отек»
Мне нужно было удалить два зуба мудрости — они лежали под углом и двигали зубной ряд. Я живу в Подмосковье и выбрала близкую к дому клинику, где это можно было сделать по страховке. Летом 2024 года мне удалили первый зуб — все прошло легко, у меня даже не было отеков.
Для удаления второго меня направили к тому же врачу — он единственный в клинике занимался такими сложными операциями. 2 марта 2025 года мне провели вторую операцию. Это заняло около 40 минут, и в один момент мне показалось, что врач ткнул инструментом в миндалину. Возможно, это действительно произошло, а может, мне показалось из-за зубного нерва.
Мне приложили лед, выписали антибиотики, и я начала их пить сразу, как приехала домой. Однако на следующий день я проснулась с болью в горле, опухшей миндалиной и отеком на шее. 4 марта я ела последний раз: пыталась проглотить наггетсы, но это получилось с трудом. Я снова приехала на прием — к тому же врачу — уже с мамой, потому что не могла говорить и мне нужен был человек, который бы объяснил мою проблему. Врач осмотрел меня и сказал, что это просто отек и нужно продолжать пить антибиотики и антигистаминные.
На следующий день я стала разговаривать с бульканьем: когда пыталась сказать «а», воздух просто не проходил — мне казалось, что миндалина полностью заслоняла глотку. У меня поднялась температура, было затуманенное сознание, я питалась только бульонами и 6 марта снова поехала к этому же врачу.
Рот открывался максимум на сантиметр, но стоматолог умудрился пролезть в него и снять швы. Мама спросила, стоит ли меня отвезти к другому специалисту, на что он ответил, что это не нужно, и предложил просто поменять антибиотик. Он не отправил меня ни на снимок, ни на КТ.
Я была склонна доверять врачу — это ведь кандидат медицинских наук: если он сказал, что это просто отек, — значит, так и есть. Моя мама, наоборот, достаточно тревожная по поводу здоровья. Мое состояние ухудшалось: мне было больно, я находилась в помутненном сознании и уже не могла глотать — ни еду, ни жидкость, ни даже слюну.
Мама экстренно записала меня к терапевту в частную клинику на 7 марта: та привела лора — он сказал, что у меня абсцесс (воспаление в виде полости, заполненной гноем. — Прим. «Холода») и его нужно вскрывать.
Встретила 8 марта на операционном столе
Сначала меня отвезли в одну больницу: там успешно вскрыли абсцесс, но в ней не было отделения челюстно-лицевой хирургии, и меня повезли на скорой в другую клинику. Я настолько не осознавала серьезность происходящего, что написала друзьям, что еду в больницу, где меня просто быстро осмотрят. Я даже взяла с собой ноутбук — думала, что смогу поработать и не буду брать больничный.
В больнице у меня взяли анализы и срочно положили на операцию. Как позже я узнала, из-за абсцесса у меня образовалась флегмона (разлитое гнойное воспаление. — Прим. «Холода») — при ней гной может распространяться на другие части тела.
8 марта я встретила на операционном столе. Меня подключили к ИВЛ через нос, потому что трубка не проходила через рот. Следующие три дня я провела в реанимации: лежала, смотрела в потолок и думала, как вообще оказалась в этой точке жизни.
После подобных операций рану зашивают не сразу, чтобы остатки гноя смогли выйти. Каждый день мне меняли повязки — эта процедура была настолько болезненной, что я до сих пор считаю ее самой травматичной частью всей истории.
Рана выглядела просто как незашитая дыра — я лишь один раз увидела ее в отражении очков врача, и больше смотреть не решалась. Медики снимали повязку, рану поливали антисептиком и устанавливали дренаж.
Когда я еще была на ИВЛ и мне стали менять повязку, у меня началась паническая атака — я чувствовала, будто не могу дышать даже с аппаратом, и мне сделали седацию. На третий день ИВЛ сняли, и, чтобы снова поменять повязку, санитары держали меня, а врач говорил: «Все хорошо, ты не умираешь».
У меня низкий болевой порог, и тогда я думала, что нахожусь в аду. Помимо этого, в носу был огромный тампон после ИВЛ, который тоже доставлял дискомфорт — вкупе все это было настолько болезненным, что я плакала и кричала. Кроме меня в реанимации орала только бабушка с шизофренией.
Хвалили меня за каждую съеденную ложку
Потом меня перевели в стационар, но повязки продолжили менять ежедневно — с каждым разом было легче, но я все равно продолжала орать и плакать. Врачи не понимали, что мне больно. Они думали, что мне просто страшно, — в шутку называли меня трусишкой.
Все это время я получала жидкость за счет капельниц, но когда их отменили, у меня началось обезвоживание. Я уже могла проглатывать слюну, но пить и есть не получалось. Когда я пыталась сделать даже небольшой глоток воды, у меня начинался кашель, а самого рефлекса глотания просто не происходило. Я стала буквально заставлять себя пить и даже попросила у врачей зонд на один день.
Спустя пять дней рану зашили: меня посадили в кресло, обкололи обезболом. В ушах в это время был звук, будто бы сшивают сумку. После этого питаться стало проще: я брала спортивную бутылку с соской, запиралась в туалете, чтобы жидкость капала на кафель, закрывала нос, создавала вакуум и буквально насильно впихивала в себя воду. Часть жидкости проливалась, потому что я откашливала ее, но теперь внутрь попадало хоть что-то.
После этого я начала пытаться есть жижу из-под гречи, потом — супы, потом — рассасывала вареные овощи. За один прием пищи я ела лишь малюсенькую ложку — и то, чтобы впихнуть ее, уходило полчаса. Женщины в палате хвалили меня за каждую съеденную ложку.
Всего в стационаре я пролежала девять дней, а казалось, будто целую вечность. Весь этот период я ужасно себя чувствовала. Я понимала, что самое страшное позади, но у меня были эмоциональные качели: то я будто бы просто не хотела жить, то говорила «я сильная, я справлюсь». Мама очень переживала за меня: она взяла отпуск за свой счет и каждый день тратила на дорогу по два часа в один конец, чтобы посидеть со мной, — клиника находилась в соседнем городе.
Шрам — это центр моей внешности
За время в стационаре я похудела на 10 килограммов, с 57 до 47, — просто кожа да кости. Из-за долгого истощения мне пришлось лечить кишечник и остальной организм — у меня были запоры, нехватка витаминов и сбился цикл. Хотя были и плюсы: в стационаре у меня наконец наладился сон.
Около месяца у меня были проблемы с дикцией — я не выговаривала буквы «р», «ш», «щ» и «ч». Даже сейчас, спустя более полугода, у меня болят шрам и корень языка.
Первое время шрам был настолько тугой, что его приходилось растягивать. До сих пор, если я слишком долго сижу над книжкой или телефоном, мне приходится это делать.
Шрам у меня большой и не такой, как у остальных, кто перенес похожую операцию — у большинства из них лишь небольшой надрез под челюстью, а у меня он расположен как бы буквой «г». Вероятно, у других пациентов осложнения замечали раньше и направляли на операцию еще до того, как гной успел опуститься.
До июня я не открывала шею — носила платки, банданы и даже купила футболку с высоким горлом. Сейчас, когда уже холодно, я могу носить одежду с большим воротом. Я всегда замечаю, что незнакомые люди смотрят на мой шрам и как будто ждут, что я сама расскажу, что случилось.
Когда я пересматриваю свои фото до операции, мне странно видеть себя без шрама — он будто бы всегда со мной. С другой стороны, мне обидно смотреть на свою шею на этих фото: раньше она казалась мне некрасивой из-за колец Венеры (горизонтальные складки на передней части шеи. — Прим. «Холода»), а сейчас я понимаю, что все с ней было хорошо.
Сейчас шрам — это центр моей внешности. Когда я была на отдыхе с подругами и мы собрались в клуб, я нарядилась, накрасилась. Я смотрела на себя в зеркале и понимала, что красивая. Но шрам перетягивал на себя слишком много внимания, и будто бы уже становилось неважно, какая у меня внешность и душа. Спасибо моим близким, которые напоминали мне, что это просто нейтральная деталь — как веснушки, что шрам — это не вся я.
Из-за операции у меня до сих пор есть асимметрия лица — она раздражает меня даже больше. Дело в том, что с одной стороны шеи после операции у меня как бы наросли дополнительные ткани под кожей. Ощущение, как будто с одной стороны у меня есть второй подбородок.
Я до сих пор не понимаю, кто ответственен
Все это время я работала с юристом, который вел переговоры, и к врачу у меня было два основных вопроса: откуда появилась инфекция и почему он ничего не сделал, когда возникли осложнения. В ходе разбирательств врач не признал свою вину и объяснил все реакцией моего организма.
В итоге мы подписали добровольное соглашение о материальной поддержке, и я отказалась от претензий. Суммы компенсации хватило на то, чтобы покрыть затраты на юриста и реабилитацию, а остаток, возможно, частично покроет пластическую операцию.
Судебные разбирательства кажутся мне муторной и сложной историей, которая требует денег и сил — если первое еще можно найти, то моральные силы у меня уже закончились. Я и в целом не желала разбирательств — мне просто хотелось получить объяснение, что произошло и что нужно было сделать по-другому. Я до сих пор не понимаю, кто ответственен за произошедшее.
Считаю, что, когда начались осложнения, у стоматолога было два шанса помочь мне и направить на обследование, но он этого не сделал. Если бы мы не обратились сами к терапевту, все могло бы кончиться еще хуже — дойти до сепсиса, гноя в легких и асфиксии из-за сдавливания гортани и трахеи. Меня не покидает мысль, что, если бы меня сразу направили на операцию, шрам у меня был бы гораздо меньше.
Я все еще прохожу реабилитацию: платно наблюдаюсь у хорошего врача, сдаю анализы, а в первые месяцы ходила и на физиотерапию.
Чтобы избавиться от шрама, мне предстоит сделать лазерную шлифовку или пластическую операцию. Скорее всего, придется сделать второе, чтобы избавиться и от асимметрии лица. Сейчас я жду, чтобы рубец перестал формироваться — это должно было занять полгода с момента операции, но я все еще чувствую, что он меняется.
У меня теперь всегда есть истории для друзей
Психологические последствия всей этой ситуации настигли меня не сразу — например, комплексы по поводу внешности появились только осенью. А тогда, когда я вышла с больничного в середине апреля, мне казалось, что я поменяю свою жизнь и реализую все, что откладывала раньше. Потому что в больнице я поняла, что не ценила свою жизнь в полной мере, много нервничала по пустякам и обращала внимание на совсем неважное.
Однако прошло пару месяцев в привычной среде, и вот я — на том же месте, что и была раньше. Уже в октябре я обнаружила себя абсолютно истощенной: я не хотела ничего.
Но я решила, что надо что-то менять, и рассказала о своей истории в блоге — мне хотелось не обличать врача, а просто поделиться тем, что вот такое бывает и в сложной ситуации лучше обращаться ко второму специалисту. Возможно, если бы мне попался рилс о чем-то подобном раньше, я бы вовремя забила тревогу.
В январе я планирую заняться подготовкой к пластической операции. Возможно, я передумаю, потому что пока я не могу видеть себя без шрама как следа этой истории. Но сейчас я хочу избавиться от него.
Я все равно считаю себя удачливой: во-первых, я выжила, а во-вторых, у меня теперь всегда есть истории для друзей.
