«Российские военные любят насиловать публично»

С изнасилованными на войне украинками работают психологи-волонтеры. Вот их свидетельства

В условиях войны всегда растет число сексуальных преступлений. Количество женщин, которые стали жертвами изнасилований во время войны в Украине, оценить пока невозможно: официально открыты и расследуются всего несколько уголовных дел, однако, судя по сообщениям сотрудников волонтерских служб, работающих с беженцами и пострадавшими, таких случаев — десятки, если не сотни. «Холод» поговорил с двумя психологами, которые помогают пострадавшим от сексуального насилия украинкам.

«Одна девочка мне сказала, что никогда больше не будет любить мужчин»

Александра Квитко, психолог психоаналитического направления, работает на горячей линии при омбудсмене Украины

Я была главным редактором Черноморской телерадиокомпании в Крыму. Бежав в Киев, когда Крым захватили, я родила двойню, ушла в декрет. Вынужденный переезд и проблемы материнства заставили меня обратиться к психоаналитику. Однажды я посмотрела вокруг себя и поняла, что нахожусь в Международном институте глубинной психологии. Тогда это подтолкнуло меня к тому, чтобы выучиться на психолога. Я закончила магистратуру, и дальше постоянно проходила повышение квалификации по разным специализациям — от расстройств пищевого поведения до проблем пограничного расстройства личности. Я пытаюсь собрать как можно больше знаний, чтобы помочь как можно большему количеству людей.

Я была уверена, что все закончится через две недели. Но эти две недели длятся уже восемь лет. За это время я ни разу не была дома. И когда 24 февраля стало ясно, что нужно снова все бросить и уехать [из Киева] в никуда, я долго сопротивлялась. Второй побег дается сложнее первого. Но сирены и взрывы за окном подгоняли: у меня двое детей, мне нужно было сохранить их ментальное здоровье. Мы переехали в Закарпатье. 

После вынужденного завершения журналистской карьеры я решила стать психологом и работать с людьми, которых задела война. Я получила диплом психоаналитика и с тех пор постоянно учусь. Я закончила программу Гарварда онлайн, недавно ездила получать диплом магистра психологии в Одессе. Все эти годы я работала с военными, пережившими АТО (в Украине вооруженный конфликт в Донбассе называли антитеррористической операцией. — Прим. «Холода»). Многие из них не справляются с тем, что пережили, и для ветеранов в крупнейшей психиатрической клинике Киева построено специальное отделение. Отличие нового этапа войны, начавшегося 24 февраля, — это несравнимо большее количество жертв среди мирного населения. 

Мы создали горячую линию, на которую звонят и мужчины, и женщины, и дети.  Раньше я работала с бытовыми изнасилованиями. Кого-то изнасиловал отец, кого-то дядя, кого-то сосед. Люди обращались через пять, 10, а то и 20 лет после изнасилования. А сейчас большинство приходит сразу. Мне стали звонить после освобождения Киевщины: из Бучи, Ирпеня. Истории, которые я буду рассказывать, пока не верифицированы.

Сегодня ночью мне позвонила девочка. Она сильно плакала — кричала, что она виновата. Я говорю: ты в любом случае не виновата, что случилось? Она ответила, что хотела собрать маме цветочки и поэтому вышла на улицу, хотя мама говорила ей этого не делать. Так вот, пошла собирать цветочки, а потом появились мужчины. И кроме того, что ее трогали во всех местах, она больше ничего не помнит. Мама нашла ее во дворе без сознания. Мы пока не знаем, что на самом деле там случилось. Но девочка чувствует себя виноватой — из-за того, что вышла собрать маме цветочки. 

Еще я работаю с девочкой 14 лет, которую насиловали пять мужчин, и теперь она беременна. Врачи сказали, что аборт по медицинским показаниям может лишить ее возможности иметь детей в будущем. Поэтому она, скорее всего, сохранит ребенка. Мы сейчас работаем даже не с самим фактом группового изнасилования, а с ее отношением к этому ребенку. Это не единичный случай. Часто насилуют девочек 14, 15, 16 лет — после войны будет много беременных подростков.

Я общаюсь с шестнадцатилетней девочкой. Она была беременна. Ее изнасиловали трое — и она потеряла ребенка. И с мамой 11-летнего мальчика. Ее привязали к стулу, чтобы она смотрела, как его насилуют. Эти случаи озвучивала омбудсмен Украины, так как мы передаем информацию о них.  

Меня часто спрашивают, а зачем им надо было это делать именно так? Мне кажется, чтобы получить еще больше удовольствия, почувствовать еще большую власть. Это такой садизм, извращение, которое приносит много удовольствия — именно чтобы еще и мама смотрела, как они это с ним делают. 

Российские военные любят, по рассказам очевидцев, насиловать публично. Одну 20-летнюю девушку насиловали трое прямо на улице. Мама девушки выбежала на улицу, чтобы помочь, но дочка кричала — останься дома, чтобы тебя не трогали, я справлюсь. В таких случаях страдают не только те, кто подвергся изнасилованию, но и свидетели. Они не могут помочь и очень от этого страдают. Это так называемая травма выжившего: люди ненавидят себя за то, что спаслись, а их близкие — нет. 

Вот история, которая меня поразила позавчера. Насиловали по очереди — я не понимаю, почему у них это постоянно происходит в группах, — младшую сестру в семье. Ей было 19, а старшей — 21 год. Старшая выбежала к военным и на коленях просила взять ее, а не сестру. Старшую девушку остановил российский военный и сказал: «Нет, ты будешь смотреть. И передай, что так будет с каждой нацистской шлюхой». Доступа к медикам у них не было, а младшая сестра была вся порванная после изнасилования. Старшая обрабатывала ей раны сама и все время думала: ну почему не я? Младшая, которую насиловали, пока говорить не может — ее постоянно рвет. С психологической точки зрения — она не может это переварить. Меня тоже иногда рвет после сессий.

В основном люди звонят ночью, когда жертвам начинают сниться кошмары. Они слышат взрывы, которых нет. Начинают кричать. Звонят их родители, их близкие. 

После начала войны почти все психологи в Украине работают бесплатно, несмотря на собственное плачевное финансовое состояние. Недавно я встретила психолога, которая все это время тоже дает бесплатные консультации. У нее пятилетний ребенок, средства к существованию заканчиваются. Она спросила, знаю ли я кого-то, кому нужна уборщица. Доноров найти не так просто, зато профессиональную помощь от коллег мы получаем. Психологи из Польши и Израиля рассказывают, как работать с пережившими военные преступления. Состояние, в котором пациенты находятся, называется «острое стрессовое расстройство», и наша задача, чтобы оно не перешло в посттравматический синдром. 

Насильники, о которых рассказывают жертвы, — это всегда мужчины в военной форме с закрытым лицом: в балаклаве или с повязкой на пол-лица. Кроме глаз ничего не видно. Это страшно, потому что когда ты знаешь насильника в лицо, то по крайней мере думаешь, что сможешь его, если что, узнать. А когда насильник обезличен, то каждый мужчина в сознании жертвы становится потенциальным насильником. Одна девочка мне сказала, что никогда больше не будет любить мужчин. 

На горячей линии нас работает пять человек: я работаю постоянно, а еще четыре девушки меняются — по две неделю через неделю. За неделю бывает примерно 85 обращений на линию — на трех психологов это очень много. Я сплю по два часа в сутки и почти ничего не ем. С психологической точки зрения меня как бы насыщают те истории, с которыми я работаю. Когда становится совсем невыносимо, я гуляю, обнимаю своих детей, глажу своего прекрасного кота. Помимо этого у меня четыре часа личного анализа в неделю, и еще я состою в специализированных группах, где помогают психологам.

Пережить неделю после освобождения Киевщины было очень сложно. А теперь начинают поступать сообщения из освобожденной Херсонской области. Представить, что происходило в Мариуполе, мне страшно. У меня большой опыт работы, но с таким запредельным уровнем жестокости я еще в своей практике не сталкивалась. Меня многие спрашивают, откуда столько жестокости. Те, кто пережил насилие или его наблюдал, говорят, что по голосу насильники — это молодые парни, лет 20-25. Они ровесники путинского правления. Я думаю, что им привили отношение к украинцам как к людям второго сорта, они чувствуют свою безнаказанность и жажду власти. Но самое главное — в России декриминализировали домашнее насилие. Оно как бы нормализовано. У нас тоже есть с этим проблемы, но мы исправляемся, «бьет — значит любит» уже не работает. А эти люди другой любви не знают, для них побить, изнасиловать слабого — это норма.

«Ужасы, которые мне рассказывают сейчас, я видела только в кино»

Анна Маруженко, гештальт-терапевт и сексолог

До войны я жила в центре Киева. Первые три дня войны я находилась в стадии отрицания. А потом под моим окном проехали танки. Я взяла собаку, кошку, детей, маму и переехала в Варшаву. 

В первые дни войны большинство сессий отменилось, потому что никто не знал, что делать дальше. Кто-то был в пути, кто-то собирался. Многие звонили мне и предлагали помощь. Так мы с клиентами поменялись ролями — они ненадолго стали моими психологами. У многих сейчас непростое финансовое положение, поэтому я иду им навстречу: наши сессии оплачивают только те, у кого есть возможность. С остальными работаю бесплатно.  

Моя специализация — это глубинная гештальт-терапия, особенно плотно я работаю с кризисными ситуациями и сексуализированным насилием. Я сама пережила насилие, поэтому клиентам чуть проще мне раскрываться: я рассказываю им о своем опыте и как я его проживала, так начинается обмен, диалог. До войны я в основном работала с историями сексуализированного насилия, перенесенного в детстве. Такие клиенты приходят ко мне уже взрослыми людьми. Часто это достаточно жестокие случаи. Но ужасы, которые мне рассказывают клиенты сейчас, я видела только в кино.

В контексте войны глубинная терапия уступила место чуть более поверхностной поддержке. Сейчас сессии начинаются с вопросов: где вы, как ваши близкие, все ли в безопасности? Главное — нацеленность на ресурсы, на выживание. Мы стараемся наладить сон, режим питания. Важное отличие военного времени от мирной жизни – это невозможность вернуться в привычную рутину, которая создает безопасный контекст для проживания травмы. Люди уезжают, меняют место жительства, круг общения — это стрессовый контекст, в нем сложнее погружаться в саму травму.

Почти никто из приходящих ко мне или к моим коллегам в терапию не приходит с формулировкой «меня изнасиловали». Часто воспоминания о самом акте насилия вытеснены и всплывают, когда мы работаем с другими проблемами. 

Недавно ко мне обратились две жертвы сексуализированного насилия из Бучи и Ирпеня — это пока что единственные клиентки, которые появились именно из-за войны. Они не хотят, чтобы я рассказывала подробности, — боятся, что их узнают и они не смогут потом построить личную жизнь. Их нашли украинские военные и по следам от ударов, по порванной одежде поняли, что их изнасиловали. Дали им мои контакты. Девочки набрались смелости и связались со мной: с одной я переписываюсь, она не готова показывать свое лицо, с другой общаюсь по видео. Над ними сильно издевались. В таких сложных случаях, конечно, было бы лучше общаться лично, но в военное время не всегда есть такая возможность. С подростками и детьми я не работаю — тут обязателен личный контакт, а я нахожусь в Польше. 

Мне помогает то, что я сейчас не в Украине — так я могу отстраниться от происходящего и находить в себе ресурс на помощь людям. Когда становится тяжело, помогает личная терапия — я записалась в бесплатные интервизорские группы с коллегами из Израиля, Польши, Франции. Если раньше такие группы я посещала раз в неделю, то сейчас мне нужна их поддержка почти каждый день. Есть распространенное мнение, что психологи идут в профессию, чтобы помочь в первую очередь себе, и из-за этого они не видят сидящего перед ним человека. Такие группы помогают справляться с собственными переживаниями и лучше помогать своим клиентам. Но в целом я не проваливаюсь, моя собственная травма довольно хорошо проработана. 

При столкновении с драматическим опытом я стараюсь собираться, не раскисать. Гораздо больше эмоций у меня вызывают проявления любви и доброты. Я плачу, когда слышу истории, как люди заботятся друг о друге, спасают животных, родных, незнакомых людей. Спектр позитивных эмоций у меня намного шире. 

Многие жертвы сексуализированного насилия не доходят до психологов. Испытывают чувство вины и ненависти к себе, к своему телу. Эти чувства мне знакомы — я сама проходила через все эти стадии принятия себя после изнасилования. С этого я иногда и начинаю разговор со своими клиентками — наверное, поэтому девочки из Бучи и Ирпеня смогли начать со мной диалог. ВСУ (Вооруженные силы Украины. — Прим. «Холода») обращались ко мне и по поводу Херсонской области — там якобы семерых девочек где-то держали, чтобы они «обслуживали» российских военных. Но мне пока что никто из них не звонил, и профессиональное чутье подсказывает, что и не позвонят. Такими вещами очень трудно делиться, не все на это решаются. 

Иногда ВСУ просят осторожно разузнать у жертв, как выглядел насильник: какие-то особые приметы, чтобы его найти. Но моя позиция такова, что нельзя пережившего насилие и издевательства человека заставлять вспоминать агрессора. Нужно каждому дать возможность пережить это так, как он считает нужным — и дать на это проживание столько времени, сколько нужно. Я очень благодарна нашим военным, но такого рода запросы не удовлетворяю. 

Уровень жестокости российских военных очень высокий. Я здоровый человек, и мне сложно поставить себя на их место. Да и свою задачу я вижу в том, чтобы помогать сейчас украинцам, а не залезать в голову к российским военным. Но для себя я такую жестокость объясняю тем, что люди с низким уровнем социального развития в состоянии отчаяния не обладают инструментами, помогающими справиться с этим чувством — и в таком состоянии они способны на любые зверства. Им нужно выместить свою беспомощность, отчаяние на чем-то живом, слабом, чтобы видеть, как оно страдает. Именно оно. Они ненавидят себя, а эту ненависть проецируют на своих жертв. Они гонят от себя мысли о своем унижении, страхе, беспомощности. Многие в ситуации полной безнаказанности хотят таким образом утвердиться в собственной власти. 

На этой войне много групповых изнасилований, об одиночных я еще не слышала. Здесь, конечно, включается групповая динамика: некоторые боятся, что если они не подключатся и не станут насильниками, как их товарищи, то тоже станут жертвами насилия. У многих из этих людей наверняка есть психические заболевания.

К сожалению, в мире было достаточно войн, и мы уже можем предположить, к каким травмам приведет эта. Общество будет находиться в треугольнике «жертва — агрессор — спасатель». Агрессия военных все это время легализована, после войны с ней нужно будет работать, могут участиться случаи домашнего насилия. Еще я понимаю, что будет большое количество людей с травмой свидетеля — это травма человека, который видел насилие и не смог его предотвратить. Иногда такой человек испытывает даже больший страх, чем сама жертва — она может отключиться, а наблюдающий испытывает ответственность за жертву, за безопасность своих близких, за свою жизнь. После этого у наблюдателя могут возникнуть проблемы с сексом.

Отдельная большая тема — это целое поколение детей войны, она задела их всех, так или иначе. Мои израильские коллеги часто говорят, что взрослых уже не спасти от последствий, но с детьми можно работать. Нужно рассказывать им о границах тела, о границах ответственности — наши же границы сейчас во всех смыслах нарушаются. Но я стараюсь говорить и о позитивных аспектах: о мобилизации и личностном росте каждого человека. Даже деткам четырех лет уже можно давать задания, например, найти себе безопасное место, чтобы спрятаться. Уровень солидарности между гражданами надолго останется на высоком уровне. 

Фото на обложке
Alex Chan, SOPA Images/Zuma/Scanpix
Сюжет
Поддержите тех, кому доверяете
«Холод» — свободное СМИ без цензуры. Мы работаем благодаря вашей поддержке
Только для платежей с иностранных карт
Поддержите тех, кому доверяете
«Холод» — свободное СМИ без цензуры. Мы работаем благодаря вашей поддержке
«Холод» — свободное СМИ без цензуры. Мы работаем благодаря вашей поддержке