«Я вижу, ты ******** и справку свою купил»

Слабовидящий активист Дмитрий Глюз — об инвалидности и задержании на митинге

У активиста Дмитрия Глюза первая группа инвалидности по зрению. 31 января его задержали на акции протеста в Санкт-Петербурге и продержали в отделении 13 часов, хотя по закону его, как человека с инвалидностью, нельзя задерживать больше чем на три часа. Дмитрий рассказал «Холоду» о том, каково жить с невидимой инвалидностью, когда твое состояние здоровья ставят под сомнение в том числе в отделении полиции.

«Там же все написано. Вы что, не видите?»

У меня начало ухудшаться зрение в июне 2015 года. Диагноз нейропатия Лебера мне поставили 16 апреля 2016 года, памятная дата. Острота зрения плавающая, от одного до 16 процентов, но я ощущаю это всегда примерно одинаково. Обычно я просто говорю, что у меня пятипроцентное зрение. На практике это выражается в том, что я нормально ориентируюсь, вижу силуэты предметов, но не вижу детали. Это похоже на ощущение, когда сначала смотришь на лампу или солнце, а потом отводишь взгляд, и первые секунды есть эффект ослепления. Только у меня так постоянно. Я сильно реагирую на свет, и мне комфортнее носить солнцезащитные очки, хотя мне их никто не прописывал.

Я живу в Твери. Первой головной болью в местной «доступной среде» для меня были маршрутки: приходилось подбегать к каждой — а они стояли вереницей, — чтобы разглядеть номер. Морочиться с мелочью тоже было отвратительно. Сейчас у нас автобусы и можно оплачивать проезд картой, поэтому стало полегче. Но тоже бывает сложно увидеть номер автобуса, поэтому я спрашиваю у людей на остановке или водителя. Однако бывает, что не успеваю или мне некомфортно спрашивать, — легче пешочком пройтись или поехать на такси. Новые автобусы с возможностью оплаты проезда картой появились в городе весной 2020 года, а у нас ковид, так что я могу по пальцам пересчитать случаи, когда ездил на автобусах. 

Бывает, что я сажусь на место для инвалидов, и на меня кричат: «Девушка стоит, а здоровый мужик сидит». Я говорю: «У меня инвалидность, вам справку показать?». А дальше такие люди пытаются слиться, возмущаются: «Сейчас столько молодых, а с инвалидностью. По вам просто не видно, вы очень хорошо выглядите, молодой человек». Люди пытаются не извиниться, а просто сгладить ситуацию.

Когда у тебя невидимая инвалидность, то есть незаметная внешне, тебе приходится сталкиваться с хамством и недоумением людей. Если я сижу на месте для инвалидов и на меня наезжают, я объясняю, что инвалид, и иногда мне отвечают: «Инвалид? Ага, заметно». Думают, что я шучу или лгу. Это постоянная проблема в коммуникации. Даже если я прихожу в какое-то социальное учреждение и прошу что-то показать, мне говорят: «Там же все написано, вы что, не видите? Почему вы очки не наденете? Почему без сопровождения?». Каждый раз приходится объяснять. Или, например, прихожу в Пенсионный фонд, и там мне говорят: «А вам чего, молодой человек? Где человек, которому нужна справка?».

Я по-разному отношусь к таким вопросам, зависит от настроения. В целом я понимаю и принимаю, что люди не просвещены и по мне действительно не видно, что у меня инвалидность, поэтому в основном отношусь к этому спокойно. Но, если у меня аврал или плохое настроение, то это, конечно, может давить и выбивать из колеи. Нужна определенная стойкость. 

Фото: личный архив

В магазинах я чаще всего беру продукты, не глядя. Если надо выбрать, смотрю впритык или навожу камеру на телефоне и цифровой зум, чтобы что-то увидеть. Я часто отказываюсь от стареньких магазинов, потому что там не разберешься и продавцов спрашивать сложно. В «Сбербанке», который всегда хвастается своей доступностью, у меня была ситуация, когда мне нужно было оформить карту. Талоны выдаются через терминал, а сотрудница долго говорила с каким-то дедушкой, и я ее дожидался. Когда мое окно объявили, я подбегал к каждому окну, потому что номер было видно не очень хорошо, для меня они мелкие. Мне сказали: «Молодой человек, почему вы так долго?». В конце попросили поставить оценку качества обслуживания, я поставил четверку, хотя сотрудница была весьма вежливой, и объяснил, что у меня такой недуг и мне не видно номеров. На что мне сказали: «А вам не нужно самому ходить, вы можете подойти к сотрудникам, и они вам все покажут». Но проблема в том, что сотрудники «Сбербанка» часто долго объясняют что-то пожилым людям, а уже подходит моя очередь. Да и не очень приятно, когда говорят, что мне удобнее, — ведь мне самому виднее.

Я от многого отказываюсь из-за инвалидности, например, от чтения новостей в интернете. Медиа обычно как-то адаптированы, и я пользуюсь приложениями для чтения текстов, но это утомляет и не всегда работает, потому что бывает, что вместо содержимого страницы приложение озвучивает условия использования (так происходит даже на сайте «Таких дел») или озвучиваются все элементы навигации, а иногда и скобки и нижние подчеркивания. Я просто не хочу тратить на это время и выкидываю часть ресурсов. Обычно слушаю подкасты. 

Есть сложность в том, чтобы зайти в какое-нибудь заведение и узнать, что есть в меню. Я веган, мне нужно знать состав блюд, так что я просто утомлю сотрудника и себя. Я обычно хожу в знакомые заведения, а в незнакомые только с кем-то и беру то же, что и они. 

В Европе очень много внимания уделяется доступной среде. В такой среде понятно, что среди нас есть люди с определенными потребностями, другими запросами, и возникает эмпатия. Если в России, когда я прошу что-то показать или прочитать, меня могут спросить, почему я не ношу очки, в Европе я говорю: «I’m visually impaired», и мне без вопросов помогают. 

Можно взрываться по поводу того, что идет дождь, когда ты хочешь солнце. Но я понимаю, что иной жизни у меня нет, и работаю с тем, что есть, — это делает меня сильнее. Просто привыкаешь на многие вещи тратить больше сил и времени и что-то выкидывать.

«Мне кажется, я весьма смелый по меркам людей с моим заболеванием»

Когда в 25 лет я узнал свой диагноз и понял, что зрение уже не улучшится, я учился на третьем курсе заочки филфака в Твери и хотел забрать документы. Но на кафедре мне сказали, что диплом очень важен и пригодится, я смогу работать в библиотеке для слабовидящих (за семь тысяч рублей, наверное). Мне предложили отдельную облегченную программу, но на деле большинство преподавателей просто не знали о моей проблеме или делали поблажки, например, всем дают 30 вопросов на экзамен, а мне один, закрывая на все глаза. Это не образование, а выполнение формальных процедур. 

Я не стал работать, с тех пор живу на пенсию. У меня жизнь весьма бестолковая: я с детства хотел заниматься программированием, даже в девять лет написал свою первую программу, которая помогла мне выучить таблицу умножения. В 17 лет, когда я учился в колледже, у меня было первое место по программированию в Тверской области, в 20 лет я пошел в университет, но меня ужасно испугал матанализ, я не мог в нем разобраться. У меня он вызывал такое отторжение, что я просто ушел. 

Я интересовался технологиями, будучи уже слабовидящим, я видел, какие обороты набирает машинное обучение, искусственный интеллект, что все вокруг начинают этим интересоваться, какой-то ажиотаж вокруг этой профессии. Мне стало интересно попробовать освоить Python. Я учился по по видеокурсам, тем более что у меня есть базовые знания. Учиться, конечно, бывает сложно, особенно учитывая, что я просто физически не могу читать книжки. Но я практикуюсь, и, если мне что-то непонятно, я гуглю и продвигаюсь. Мне кажется, если бы я был зрячим, прогресс был бы быстрее. Но я все равно учусь и надеюсь, что однажды дойду до такого уровня, когда смогу нормально работать и при этом потихоньку обучаться, потому что программирование требует непрерывного обучения. 

Моя пенсия около 17 тысяч рублей, мне не хватает ее на жизнь. Я отказался от нескольких льгот: например, санаторно-курортное лечение звучит не очень привлекательно для человека 30 лет. В перечне бесплатных медикаментов нет ничего, что помогло бы мне при моем зрении, и даже нет средств от банальной простуды и аллергии, поэтому я подумал, что мне легче получить компенсацию и на эти деньги покупать необходимые лекарства. Но я не отказался от льготы на проезд в пригородном транспорте. До ковида я жил на два города: если что-то интересное происходит в Москве — я сажусь на «Ласточку» и за полтора часа доезжаю до Москвы. Когда меня спрашивают, как дела в Твери, я отвечаю, что у меня там наиболее частые маршруты — это до магазина или вокзала, так что я не знаю, как дела в Твери. 

В Москве среда, в первую очередь, доступна тем, что там убирают улицы. А в Твери я часто могу просто вляпаться в какую-то лужу, или я просто не понимаю, это что: грязь, земля? Не поскользнусь, не промочу ли я ноги? Убирают в Твери очень плохо. 

На метро в Москве ездить удобнее, чем на обычном наземном транспорте в Твери, но очень странно расположены схемы движения поездов. Эти плакаты висят на столбах или вдоль платформы, или у входа на нее, где-то они есть, где-то нет, но всегда есть схема линии вдоль платформы. Чаще всего мне приходится фотографировать табличку с направлением движения поездов, которая висит сверху, но бывает и так, что я подбегаю к платформе, пока поезд не подъехал, фотографирую схему движения, увеличиваю и смотрю. Из-за этого я приспособился и стал запоминать, с какой стороны я зашел, я примерно представляю себе карту города, уже понимаю, куда я двигаюсь, с какой стороны будет нужный мне поезд. Я часто так ориентируюсь вместо того, чтобы смотреть на табло или на схему, потому что очень утомительно их искать. В Петербурге, Мюнхене, Берлине такие схемы можно нормально увидеть. В этом плане в Петербурге получше, чем в Москве. В Москве и Петербурге, кстати, вроде все светофоры уже озвучены, а в Твери как попало. Кто-то мне сказал, что озвучка есть в тех местах, где ходят слабовидящие. Видимо, для меня должны выделить какое-то гетто.

Фото: личный архив

Мне кажется, я весьма смелый по меркам людей с моим заболеванием. Это касается не только России, я от людей из Америки слышал, что они с нейропатией Лебера боятся в одиночку выйти из дома, выходят только с кем-то. Я один летал в Германию, ездил в Финляндию не раз. Еще — шок-новость — я езжу на велосипеде. По сухой погоде, когда тепло. В 2016 году, когда мне нужно было сдать кучу анализов, общественным транспортом было долго ехать, такси долго ждать, а пешком далеко, самым быстрым вариантом был велосипед. У меня было ощущение, что я еду просто вслепую, и я подумал, что я больше не будут ездить на велосипеде. Мне повезло, что я никуда не влетел. Но спустя два года мне стало интересно, а вдруг я смогу. Тогда первый раз я покатался в Мюнхене с местным другом. Мы взяли напрокат два велика, покатались, он прифигел, что так вообще можно. Он был сопровождающим, я ориентировался на него. Он мне говорил, что едет нам навстречу, где какие повороты. А спустя три-четыре месяца я уже катался в Москве: я стал проверять, на каком расстоянии я начинаю видеть препятствия, какая скорость для меня комфортна, на какой скорости я могу увидеть, что передо мной и что может мне помешать. Так и езжу. При этом, да, есть проблема, что я не вижу свет на светофорах днем и могу не увидеть какие-то мелкие предметы. Если на дороге будут какие-то стекла или гвоздь, я проколю колесо, от этого меня ничего не спасет.

На светофорах я ориентируюсь по машинам и людям. Как правило, перехожу дорогу по зебре пешком с велосипедом. Гораздо удобнее было кататься в Берлине, чем в России, и там я один ездил по городу. В первые дни катался с навигатором, потом уже без него, потому что в этом городе очень легко ориентироваться, по велодорожкам можно нормально переезжать дороги, это всегда очень сильно упрощает процесс. Также там всегда есть какой-то велотрафик, и я по другим велосипедистам ориентировался, что могу ехать, все нормально.

«По мнению полицейских, я здоровый человек»

Я из панк-хардкор-среды, она всегда была антифашистской. Отталкиваясь от этого, я чаще всего поддерживаю какие-то антифашистские, феминистские, ЛГБТ-френдли инициативы. Раньше я занимался организацией концертов в Твери. Знаком с большим количеством панк-групп, благотворительные концерты организовывал и после потери зрения. 

Ментов бояться — в России не жить. Я надеюсь, что ко мне будет более мягкое отношение из-за инвалидности, но, как и большинство людей, которые идут на митинг, я готов к задержанию. Туда, где ОМОН жестко винтит или происходит что-то нелегальное, где нужно быть бдительным, я не иду, потому что я просто не могу быть бдительным физически, в остальном все так же, как у обычных людей. 

Летом 2020 года меня задержали. Я хотел пойти на приговор по делу «Сети» в Питере, но людей не впустили, мы стояли на улице. Задержали сначала парня, который разбросал листовки, что-то кричал и приковал себя наручниками к ограждению. Другой парень достал гитару и начал исполнять песню группы «Порнофильмы» «Это пройдет». Его задержали, и Яна Сахипова, жена Юлиана Бояршинова, одного из фигурантов дела, продолжила петь а капелла. Мы договаривались с ней там увидеться, но на тот момент еще не встретились, я услышал ее, подошел и обнял. Нас обступили люди, и все мы оказались в автозаке. 

Когда происходит массовое винтилово, людей на колясках или с другими видимыми формами инвалидности не трогают, а меня задержали. По мнению полицейских, я здоровый человек. Я говорил, что у меня инвалидность и меня нельзя держать больше трех часов. Они сделали скан справки об инвалидности, дали протокол и сказали: «Вот, читайте». Я сказал: «Вы что, издеваетесь?». Когда пришли адвокаты, начальник отделения вызвал скорую, чтобы подтвердить, что я не могу находиться в полиции по состоянию здоровья. Скорая приехала, и фельдшеры ругались, я извинялся и объяснял, что я их не вызывал, это полиция. Меня отпустили раньше всех, через 10-11 часов, остальных держали около 30. 

На меня составили два протокола за неподчинение законному требованию полиции и сопротивление, суд их отклонил, потому что не увидел состава правонарушения.

«Затолкнули меня в автобус, там была куча ментов, орущий алкаш и Оксимирон»

Я отлично знал о митинге 31 января, но не успел поучаствовать. Я должен был встретиться с друзьями в центре и пойти с ними. Я вышел на Сенной площади, сначала все было нормально, а тут, бац — омоновцы пробегают и кого-то ведут, люди кричат: «Позор!», хотя минуту назад ничего такого не было. Я походил, поснимал движуху. Потом я встал и стал читать, что мне пишут друзья, и тут услышал крик: «Вот этот, давай, хватай его, на ***!». Меня взяли, ударили в живот, я пытался убрать телефон в карман куртки, мне крикнули: «Руки!». Я объяснил, что убирал телефон и не сопротивлялся. А мне ответили: «Че ты ******* [врешь], хочешь еще получить?». Я ответил: «Я иду в автобус, не надо кричать, все нормально». Уровень агрессии омоновцев был несопоставим с происходящим. Перед ними человек с телефоном, которого они взяли просто так, а они ведут себя, будто на военной операции. Затолкнули меня в автобус, там была куча ментов, которые всех обыскивали, был орущий алкаш и Оксимирон.

Дмитрий Глюз с рэпером Оксимироном. Фото: личный архив

Я первым делом сказал, что у меня первая группа инвалидности, но в автобусе мне сказали, что разберутся в отделе. Я другого ответа и не ожидал, предупреждал на всякий случай, вдруг кто-то проявит инициативу и выпустит, но этого, конечно, не произошло. Нас привезли в 19-е отделение в Выборгском районе. Мы спустились в актовый зал, находящийся в подвале, и узнали, что Оксимирона увезли в другое отделение и отпустили, чтобы, видимо, не создавать шумиху вокруг медийной персоны. Задержанных было человек 20. С нами обращались по-разному. Сначала не давали воду и еду, а тем, кто принес для нас передачку, сказали, что нам дали кофе, чай и горячую еду — но это была неправда. Потом еду принесли, было ощущение, что у них какой-то конфликт, потому что сотрудник, который принес еду, сказал кому-то сзади: «Нужно иметь какое-то сочувствие к людям». Дальше передачки приносили нормально, но ко мне не пустили адвоката от «Апологии протеста».

Я в первую очередь сказал, что у меня инвалидность и меня нельзя держать дольше трех часов, показал справку, мои документы взяли. Всех отводили для дачи объяснений. Примерно в шесть вечера позвали меня. У меня спросили, что я делал на площади, я воспользовался 51-й статьей, сказал, что буду говорить только в присутствии своего адвоката. Дальше мне задавали какие-то дурацкие вопросы: что за адвокат, что за инвалидность, какую пенсию получаешь, адвокат платный или нет. Полицейские ругались, что мы такие умные, адвокаты у нас, все статьи знаем, сказали, что я сам себя задерживаю, усложняю себе жизнь. Мы как-то по-дурацки бодались. Один сотрудник полиции сказал другому: «Да че ты пристаешь, сказал “51-я”, значит “51-я”, оставляй его на ночь, пускай сидит». И отправили меня обратно в актовый зал.

В девять вечера меня вызвали во второй раз. Спрашивали, зачем я получил инвалидность, я ответил: чтобы получать пенсию и социальные услуги — проезд на электричке. Оперативник в штатском спросил: 

— Как ты перемещаешься, если ты инвалид по зрению? Где твоя трость? Где твоя собака-поводырь?

— Мне они не нужны. 

— А как ты ходишь по улице? 

— Ножками. 

— Я отлично знаю, что такое плохое зрение, у меня у самого со зрением не очень хорошо, я вижу, ты ******** [лжец] и справку свою купил. 

Потом сотрудники полиции начали спрашивать, знает ли о моей инвалидности моя мама. Попросили ее номер и сказали, чтобы она за мной приехала и подтвердила, что я инвалид, тогда меня отпустят. Я позвонил адвокату, он сказал соглашаться. Я дал им номер, часть сотрудников ушла, а оставшийся спрашивал про мою болезнь. Когда те сотрудники вернулись, сказали, что подтвердили мою инвалидность, как-то ее пробили. Позже мама сказала, что ей все-таки звонили. Мне сказали, чтобы я  позвонил адвокату для составления протокола — и меня отпустят. Адвокат вызвал скорую, чтобы подтвердить, что я плохо вижу. Это была сомнительная идея, но у меня не было другого выхода. Фельдшеры скорой помощи сказали: «Ну мы же не офтальмологи». Измерили мое давление и температуру. Менты попросили их посмотреть на мою справку, похожа ли она на настоящую. Они смотрели без меня в коридоре. 

Дальше меня опять отвели вниз в зал. Приходили передачки, участковый, который устроил какой-то стендап, рассказывал нам веселые истории. В 03:30 меня вызвали для подписания протокола по части 1 статьи 20.2.2 КоАП (организация массового одновременного пребывания и (или) передвижения граждан в общественных местах, повлекших нарушение общественного порядка. — Прим. «Холода»). По моим подсчетам, я провел в отделении 13 часов. В протоколе написали время задержания 15:30, но я помню, что, когда нас завели в зал, было 15 часов. В 4 утра я вышел из отделения. Я собираюсь обжаловать это и еще летнее задержание, просто это дело не быстрое, а у «Апологии протеста» много дел с тех пор, как вернулся Навальный. 

Статьи, которые вменяют протестующим, не повлияют на их позицию и ситуацию в стране. Это просто акт устрашения. Нужно понимать, что в большинстве случаев ничего страшного не произойдет. Вопиющих случаев насилия не так много, если брать в среднем по больнице, поэтому нужно вести себя спокойно, не сопротивляться, не бить ментов, и все будет хорошо. Нарушения в отделе можно перетерпеть, к ним нужно быть морально готовыми, нужно их констатировать, а не качать права и истерить. Полицейские сами понимают, что это акт устрашения. Когда они видят, что ты ведешь себя спокойно, их это деморализует, они понимают, что их действия бессмысленны. Спокойствие — твое оружие. 
Я думал, что у омоновцев стальные нервы, но по факту увидел, что у них психоз на ровном месте. Обстановка была спокойная, и то, как они себя вели, ей не соответствовало. У меня ощущение, что они совсем не спокойны и очень боятся происходящего. Конечно, они проявляют маскулинность и агрессируют, но, не будь у них дубинок, доспехов и 318 статьи (применение насилия в отношении представителя власти. — Прим. «Холода»), которая их защищает, они не были бы такими смелыми, а просто тряслись бы.

Редактор
Поддержите журнал!
Нам нужна ваша поддержка, чтобы выпускать новые тексты
Поддержите журнал!
Нам нужна ваша помощь, чтобы выпускать новые тексты
Нам нужна ваша помощь, чтобы выпускать новые тексты