«У нашего протеста один организатор — Володя Путин»

История Фредди — бывшего уголовника и одного из самых известных протестующих Хабаровска

В Железнодорожном районе Хабаровска в двухэтажном бараке живет Фредди — один из активистов хабаровского протеста Валентин Квашников. Такое прозвище он получил за схожесть с Фредди Крюгером — из-за шляпы, в которой он пришел на акцию к зданию правительства Хабаровского края. За время протестных акций Квашников заработал несколько штрафов и вместе с гражданской женой, судебным приставом, потерял работу. Спецкор «Холода» Олеся Остапчук поговорила с Валентином Квашниковым и Евгенией Батуниной об их знакомстве в туберкулезной больнице, хабаровских протестах и жизни в бараке.

Валентин Квашников, 42 года

«Конечно, мы полицейских возлюбим, когда они с народом. А сейчас они что творят? Хуже фашистов»

Мы живем в бараке, квартира на втором этаже. Надо было видеть, что здесь раньше было. Слив для воды я сам продолбил в стене, провел пластиковую трубу и за дом ее вывел. Мы туда выливаем только воду после мытья посуды и купания детей. В помещении ходим в биотуалет, если нет посторонних, а так туалет находится на улице. Остальные в доме даже это не могут провести. Другие проблемы тоже есть: мы одна из самых больших стран с газом, а у нас дома до сих пор стоят печки. 

Сейчас ремонт делаем, поэтому меня Женька не отпускает на акции протеста в будни. Стены мы тут побелили, линолеум постелили, чтобы детишкам посвежее было. 

Как охота началась (после задержаний на акциях протеста за Валентином, по его словам, стали следить. — Прим. «Холода»), я реже на митинги хожу. В первые дни протеста нам полицейские маски выдавали, и мы их благодарили. Они подходили, мне руку жали, подполковники, полковники говорили: «Валентин, приветствуем», — хотя кто я, а кто они. Конечно, мы их возлюбим таких, когда они с народом. А сейчас они что творят? Хуже фашистов. Исподтишка снимают на камеру. Как [ВРИО губернатора Хабаровского края] Михаил Дегтярев пришел к власти, так у нас с тех пор периодически дом окружают. 

К нам тут родственники Жени приехали, я не могу при них сходить в биотуалет дома, и я пошел в туалет по большому в сарай. А там машина рядом с нашим домом стояла, они меня караулили и, видимо, увидели, что вышел, но не заметили, что я в сарай зашел. Я через щелку смотрю, а они всполошились, звонят кому-то по телефону, спрашивают, куда я исчез. Полицейский потом тут за мной бегал, руки мне заламывал, задерживали прямо у дома. После митингов за нами с Женькой тоже следили, а мы от них бегали.

«За 21 год в тюрьме меня никто не исправил, пока у меня у самого в башке что-то не щелкнуло»

Я попал в детский дом во втором классе, примерно девять лет мне было. У меня была мать, но она ко мне не относилась как к родному. Отца зарезали, когда мне было 10 лет. Он прямо на руках у меня умирал, пока скорую ждали, я ему даже кишки в живот засовывал. 

Бабушка, когда мне было 13-14 лет, в 1991-1992 году, оформила на меня опеку. Я тогда понял, что, раз бабушка стала оформлять опеку, видимо, мать лишена родительских прав.

В детском доме я провел мало времени: меня туда утром привозили, а вечером я убегал. Отбирал у кого-то простыни и крутил веревки, спускался по ним через окно. Я не люблю замкнутое пространство, я сам по себе свободный человек. Я не люблю, когда меня заставляют, — у меня бунт в душе. 

Порой есть было нечего, поэтому воровали. В 1989 году, когда мне исполнилось 11 лет, на следующий день после дня рождения ко мне приехала комиссия по делам несовершеннолетних и меня отправили в интернат для малолетних преступников. 

Первым моим преступлением была кража. Малолетние, мы «на бичи выходили» — сбегали из интерната и ночевали в подвалах, на крыше, на заводах и теплотрассах. Булка хлеба тогда три копейки стоила, зайдешь своей бандой в магазин, кто-то булочку, кто-то сушки украдет. Не от того, что нравилось, а от того, что кушать захотелось. Я же ничего другого не видел в жизни. 

Барак, в котором живут Валентин Квашников и Евгения Батунина

Воспитание в интернате у нас было по системе советского педагога Антона Макаренко: один накосячил — все наказаны, то есть отрабатывают, на кулаках стоят, например. Потом начались тюремные сроки.

У нас в стране тюрьмой человека исправить невозможно. За 21 год в тюрьме меня никто не сломил и не исправил, пока в один момент у меня у самого в башке что-то не щелкнуло. Тюрьма очень озлобляет, особенно, если ты не по-честному сидишь, не за то, что ты делал. А у меня так было, я с 2007 по 2011 год отбывал срок в колонии строгого режима за разбой и грабеж, которые совершил не я. 

Мы тогда к другу зашли, стояли в подъезде, я был очень пьяный, толком не помню, случилась какая-то заварушка — друг решил у женщины что-то подрезать: телефон, золото, — а я ничего не делал, просто как тело там присутствовал. Я взял на себя вину, потому что в моем понимании было, что я мужчина и не могу сдать своего товарища. Но я все равно благодарен, что судья дала мне срок, хотя знала, что это не я виновен: несмотря на то, что я признался, она даже фамилию знала того, кто подрезал. Она мне говорила: «Скажи, что это он сделал, и тебя отпустят». А я ни в какую. Она меня с детства трижды судила, два раза отпускала, а на третий вот посадила. 

Я бы иначе не понял, что мне надо в жизни, чего я хочу. Когда меня сейчас после митинга по административке судили, я эту судью увидел и подарил ей презент — наклейку «Я/Мы Фургал», думаю, ей приятно было.

После этого у меня были только условные сроки, но в тюрьму я еще раз попал на несколько месяцев в 2015 году, пока шло судебное разбирательство по сфабрикованному делу (по статье о пособничестве в незаконном приобретении и хранении наркотиков. — Прим. «Холода»). Меня тогда подставили: бывший друг попросил купить ему наркотики — его заставили оперативники кому-то позвонить и сдать. Я сначала отказался, а потом он еще раз попросил, когда я был пьяный. Состав преступления был, но все было сфабриковано обманным путем. Все это прослушивалось оперативниками (в 2015 и 2018 годах Квашников получил условные сроки по этой статье, полностью признав вину в обоих случаях. — Прим. «Холода»).

«С наркотиками люди гниют, сильно опускаются, начинают предавать»

Когда я вышел из тюрьмы в 2011 году — из ИК-5 в Комсомольске-на-Амуре, — поехал к девушке — Вере, мы с ней познакомились по интернету, она меня ждала. В колонии билет дали до Хабаровска, а она в Комсомольске жила — я там и остался. Стал искать работу, устроился монтажником, обшивали торговый центр. Я тогда почувствовал, что меня куда-то не туда тянет, все равно вокруг блатные, друзья, начал травку курить, чувствовал, что еще немножко, и опять куда-то попаду. И тут подвернулась работа — вахта, нужно было ехать на китовую рыбалку. Я уехал не задумываясь, а потом мы с Верой поругались. В Хабаровске у меня были знакомые, я поехал туда, два дня пожил у них, они меня приняли в семью, как родного. Потом опять на вахту уехал, а когда вернулся, то так и стал жить в Хабаровске.

Тут устроился на работу, стал снимать жилье в таком же бараке. Мне должны были дать квартиру как инвалиду по туберкулезу и сироте, я пошел в соцзащиту, а там — сплошные отписки. Я тогда, весной 2012 года, взял плакат, позвонил на телеканал «Губерния» и встал около здания мэрии, объявил голодовку на двое суток. На вторые сутки прибежали из мэрии, сказали, что мэр Хабаровска Александр Соколов примет меня и мне дадут благоустроенный барак, но такой в итоге не нашли. Предлагали еще квартиру в бараке на первом этаже с дырами в стене, через которые собаки ходят-гадят. Я отказывался. Потом показали эту, я посмотрел: второй этаж и хотя бы крыша есть, остальное можно сделать. Так и согласился. 

Потом захворал снова с туберкулезом — я им с семи лет болею, лег в больницу и там познакомился с Юлей. Мы сюда переехали жить, тут такая разруха была, когда мы заехали. Я работал, а она наркоманила. В один прекрасный момент меня это все затарабанило, я ушел из дому и поставил ей ультиматум: либо бросаешь наркотики, либо расходимся. Она выбрала меня, ребенок у нас родился, но она не смогла жить так, а ребенок потом со мной остался. У меня потом еще один ребенок появился от другой женщины, а потом с Женей встретились, и у нее тоже ребенок. Теперь троих воспитываем, но я ее ребенка считаю нашим — для меня они все родные.

Пример Юли доказывает, что бывших наркоманов нет, хотя я на своем примере это оспорю. Когда мы с ней разошлись, она улетела на Сахалин и умерла там. И у меня руки опустились, понеслось: давай пить, потом колоться. Я стал колоться очень жестко, большие дозы, два грамма за раз «съедал». Кололся три-четыре года всего.

Если мы сейчас поменяем власть и мне руководство края даст такую возможность — общественную работу, например, — я искореню в Хабаровске наркотики. Я бы никогда не посадил наркоманов из низшего слоя этой системы — это больные люди, их нужно лечить. Нужно арестовывать и сажать на пожизненный срок барыг. Я бы набрал себе команду честных, нормальных спортсменов и правоохранителей, завел бы свою агентуру среди наркоманов, которые хотят бросить. 

Наркоманов сажают, а никто не понимает, что рыба гниет с головы. Человек, который употреблял, садится в тюрьму, а голова, которая продает, которая заведует этой системой, продолжает жить. Вы думаете, власть не знает, откуда приходит героин, все его пути? Сегодня сама власть позволяет распространять, они все знают, просто с этого имеют доход. Когда Сергей Фургал был губернатором Хабаровского края, мне кажется, можно было что-то исправить, но тогда я еще наркоманил и не думал об этом. 

Поверьте мне, я знаю, о чем говорю. С наркотиками люди гниют, сильно опускаются, начинают предавать. У меня дошло до того, что у нас с другом была одна пайка (большая доза, на которую скинулись несколько человек, и каждый потом себе берет часть. — Прим. «Холода») пополам, и я уже задумывался, как бы побольше взять оттуда, а ему поменьше оставить, но я старался эти мысли пресекать. 

Когда ты наркоман, общество тебя не принимает. Под кайфом ты на это не обращаешь внимания, а когда ты трезвый, ты сопоставляешь разные моменты и понимаешь, что тебя всерьез не воспринимают.

«В Иваныче была чистая мужицкая искренность»

Я Фургала не то чтобы прям выбирал. Когда были в Хабаровском крае губернаторские выборы, я в автобусе увидел его фотографию с подписью «кандидат от ЛДПР». Решил пойти проголосовать, лишь бы не за [предыдущего губернатора, который тоже участвовал в выборах] Вячеслава Шпорта. Я за всю жизнь два-три раза всего голосовал, и один из них — за Фургала. 

Я обычно вижу в человеке искренность, и в Иваныче она была, чистая мужицкая искренность. Он был заросший, как я, не успевал побриться. Губернатор же должен за собой следить, а у него времени не было, у него мешки были под глазами. У него было чисто мужицкое понимание жизни. 

Кто надевал сапоги и в грязи ходил по колено? Кто питание детям давал? Даже Владимир Путин на это глянул и продолжил эту инициативу, чтоб рейтинг себе поднять. Народ поверил Фургалу, и он хотел оправдать веру народа. Если бы человек был плохим, неужели мы бы ходили столько дней? Уже холод, неужели мы бы вышли? За Путина кто-нибудь выйдет сейчас? 

Я узнал о задержании Фургала 9 июля из интернета, и 11 июля был на площади Ленина. Я зашел на площадь не с той стороны и сначала никого не видел. Знаете, как обидно было? А потом, когда народ стал стекаться к памятнику Ленина и я увидел, сколько людей, у меня возникла такая гордость за Дальний Восток, что мы своих не бросаем! 

Мы сильные духом, независимые. В основном на Дальнем Востоке кто живет? Возьмите мой род, почитайте, кто это. Возьмите Женькин род, почитайте. Дети ссыльных. А ссыльные — те, кто не нужен советской власти, приближенные к царям, из которых сделали преступников. А тут еще морозы, голод, представьте, какие они стали закаленные.

У Дальнего Востока и Сибири всегда обостренное чувство справедливости, и мы гордимся этим. Если правды не будет, мы в дерьме потонем. У нас ОМОН выскочил, а мы отбивали людей, нас дубинками бьют, а мы отбиваем своих. Я держу, отбиваю мужика, а меня лупят дубинкой, и я в ответ даю, а как еще?

У меня штрафов — екарный бабай, почти на 50 тысяч рублей. Когда на протест шел, я не думал об этом, там сердце гуляло, душа пела. Когда во второй-третий раз вышел — все узнают, руки жмут, я аж заплакал. Я шел в колонне и заплакал. Гордость взяла за наш народ. Вы все прекрасно знаете, кто я. А тут люди просто поверили. 

Я сомневался в людях, а оказалось, что у нас очень много добрых, хороших, отзывчивых людей. Полиция меня постоянно попрекает при задержании или при встрече, говорят, что я деньги собираю, а я всем сказал: «Не надо, я никогда не просил ничего в жизни». Люди сами спрашивают: «Валентин, как помочь?». И они скинулись, понакидали на штрафы 20 тысяч рублей, спасибо большое.

«На Дальнем Востоке люди смелее, а другим нужно время»

Женька с моим другом Сережкой — с ним мы познакомились в туберкулезной больнице, он был там — сделали из меня человека. Люди мне поверили, и теперь я обязан людям, я не имею права оступиться, плохо себя повести. Люди увидели во мне человека, и это очень приятно. Без них я — просто пыль.

Мы с Женькой тоже в туберкулезной больнице познакомились — в ноябре 2019 года. Я уже лежал, а она туда чуть позже попала. Мы с Сережей вышли на балкон покурить, а она с третьего этажа поднималась на пятый, мы с ней жили на разных этажах. Я увидел ее взгляд, что-то взыграло, и я сказал другу: «Все, это моя, я не колюсь больше». И я больше не кололся вообще. Скоро, в начале ноября, будет наша первая годовщина. В это сложно поверить, преступник-наркоман и госслужащая. 

На что сейчас живем? Женькин больничный вот был, моя пенсия по инвалидности, мы не богатеем, но покушать есть, тепло есть, а дальше прорвемся. Нам много что ли надо? Мне — пачка сигарет, полбулки хлеба, заварка чаю. Фургалу [в СИЗО] по 27 рублей отправляем, но там большая комиссия — 100 рублей. 

Я не могу судить людей по всей России, но я скажу одно: люди проснутся. Просто время нужно. Да, на Дальнем Востоке люди смелее, а другим нужно время узнать, осознать и все это перечеркнуть. У нас народ живет по понятиям, но не по воровским, а по человеческим. Воровского тут нет, тут есть человеческое достоинство. 

Нельзя сравнивать понятия уголовного мира и человеческие суждения. Сейчас мусора живут по криминальным понятиям и по фене ботают лучше, чем мы. Я некоторые термины забываю, а они все знают — по ним не скажешь, что это правоохранители. Они шансон слушают, а я больше к рэпу привязан. Я сейчас слушаю песни про Фургала.

Силовики — роботы, я спрашивал сотрудников на площади, а они говорят: «Это наша работа». У меня тоже работа была, у Жени была работа. И нас уволили из-за протеста. Я работал монтажником алюминиевых конструкций в одной компании в Хабаровске. Моего работодателя попросили меня уволить — подробностей не знаю, но он, скажем так, дал мне это понять. Он хороший человек, я его не осуждаю. Когда выбор — уволить одного или закрыть компанию, человек всегда выберет меньшее зло. Я сейчас иногда ему звоню и прошу: «Займи денег», — он всегда соглашается. А насчет работы я не переживаю, кто хочет работу, тот найдет. Не будет здесь — так на вахту поеду. 

Я не сильно боюсь, потому что за собой вины не чувствую. За что наказывать, за правду? Правоохранители сейчас именно в правде ищут преступность. А что мы нарушили за эти 97 дней? Что-то сломали, кого-то ограбили? Какой-то майдан планировали? Но теперь оно все прет к этому.

Вы помните, когда сюжет был про Сергея Иваныча, что сироты к нему вышли? Мы подумали: а давайте повторим? Выйдет ли Дегтярев к нам поговорить? Услышит ли кто-то нас или нет? Мы же не качки, не рембо — простые работяги, живем-выживаем, кто как может. Мы не хотели, чтоб нас пошли колотить, мы понимали, что с этой властью возможно все, но мы не думали, что так жестко будет, что такой радикальный подход к народу будет (на 92 день протеста, 10 октября, ОМОН стал разгонять людей на площади. Хабаровчане ходят на митинги и шествия уже 103 дня. — Прим. «Холода»). Мы думали, что что-то сыграет в головах у «великих» людей.

Дегтярева мы, может, и поняли бы, если бы он повел себя как мужик. Он должен был, как прилетел, прямо в этот же вечер не в кабинет идти, а к народу и общаться столько, сколько это нужно было народу. А он повел себя, как крыса, он — мышь. Когда Дегтярев на площадь вышел, это нигде не анонсировалось, я уже прямую трансляцию в инстаграме увидел (27 июля Дегтярев вышел к зданию правительства Хабаровского края, когда практически все протестующие разошлись. — Прим. «Холода»). Я выбежал из дома, поймал первую попавшуюся машину и поехал туда. Там стояли все эти эшники, фсбшники, силовики, и журналистов было человек шесть. Вы сами видели по кадрам, что меня крутили, кто-то меня отгонял. 

Сейчас в наших протестных чатах уже и боты, и полицейские есть, они внедряют разные идеи. Например, кто-то начинает говорить: «Давайте выходить только за Сергея Иваныча, Путина не будем трогать». А мне кажется, это неправильно — рыба гниет с головы. Путин виноват, и вся его банда виновата. Мы некоторое время не кричали против Путина, чтобы у власти было время подумать, повернуться лицом к народу и отдать нам Фургала, но теперь я буду кричать, что захочу, мне никто рот не закроет. У нашего протеста один организатор — Володя Путин. Только он. 

Евгения Батунина, 30 лет

«Меня на госслужбе не любили, потому что я порой спрашивала: зачем так делать?»

Я сирота, жила в детском доме в Биробиджане. У меня были мама и папа, я старший ребенок в семье — у меня еще брат и сестра есть. Сначала нормально все было, а потом у них что-то произошло, точно не знаю. И когда мне было лет 7-8, мы попали в школу-интернат. Но там детей содержали только до пятого класса, поэтому потом меня перевели в детский дом. 

Если бы я там осталась, то пришлось бы идти в пединститут — другого высшего образования там не было, а я не хотела. Мне нравилась госслужба, в форме хотелось ходить. К нам в детский дом пришли с агитацией налоговики, и я после 11 класса пошла учиться в Хабаровскую академию экономики и права (сейчас — Хабаровский государственный университет экономики и права. — Прим. «Холода») на специалиста по налогам и налогообложению. 

Я проходила практику в разных местах: в налоговой не нравилось, в полиции — график не подходил. Потом прошла собеседование в отделение судебных приставов Хабаровска. Со временем я стала понимать, что это за система. Нам давали норму, сколько протоколов нужно сделать за определенный срок. Выполняешь план — больше платят. А мне на это было все равно. На совещании обычно было так: приставов собирают и начинают отчитывать. У кого-то 10 арестов, у кого-то больше, а у меня два. Приходилось глаза в пол опускать, ждать, пока отчитают. Было стыдно, но лучше так, чем арестовывать по плану. 

У меня в основном «бичи» были — Березовка (бывший поселок городского типа, сейчас — микрорайон Краснофлотского района Хабаровска. — Прим. «Холода»). Там нечего брать: там наркоманы, алкаши и старики. Что я, приду и микроволновку за 300 рублей заберу? Отношение к стране у меня тоже из-за этого менялось, потому что видишь, как плохо живут люди. Приходишь забирать имущество за коммуналку, а человек говорит: «А за что я должен платить? Какой ремонт? Посмотрите сами».

Меня на госслужбе не любили, потому что я порой спрашивала: зачем так делать? Например, зачем за поправки обязательно голосовать? Я на тот момент лежала в больнице, и мне позвонили с работы и сказали: «Ты должна проголосовать, ну и что, что ты на больничном». Узнали, что в моей больнице будет избирательная урна, я должна была сфотографировать галочку, что я проголосовала за, со своей рукой, чтобы на ней мое колечко было. Я попросила старшую медсестру сказать, что мне плохо, чтобы в этом не участвовать. 

Я за Фургала не голосовала, так как не участвовала в выборах. Но я видела, что он делает и для города, и для края. Однажды видела его на встрече, он был в костюме, но без галстука, у него всегда две пуговки на рубашке были расстегнуты. От него исходила харизма, он реально простой, как мы, обычные люди. Почему люди выходят? Потому что он помогал кому-то место в садик выбить, к примеру. 

В первые дни я на митинг за Фургала не ходила, хотя хотела, но приходилось сидеть дома с детьми, не хотелось их туда тащить, рисковать. Но дня через два-три я уже начала ходить на акции. В субботу нам детей некому оставить (в другие дни оставляем знакомым), и приходится их брать с собой. Допустим, я в шествии, а Валентин с ними на площади гуляет или рядом в парке. Мы меняемся. В самом митинге мы с ними не участвуем. 

Когда мы выходили на протест, я против Владимира Путина не кричала, он сестре моей помог, по «Прямой линии» 2015 года за месяц решил вопрос — она как сирота не могла получить жилье больше 3 лет. 

Мы в первых рядах когда были, руководство увидело, и мне позвонили из отдела судебных приставов и сказали: «Не ходи на митинги». А я знаю закон, это мое право — хочу выхожу, хочу нет. Тем более, я была на больничном, мне на нем полгода сидеть. Они начали долбить: либо придешь и по собственному желанию напишешь заявление на увольнение, либо переставай ходить на митинги. Я так подумала: на работу-то хочется, мне, в общем, нравилась эта работа, ладно, перестану ходить. Но в результате 18 августа меня уволили.

Еще до этого, когда я была в больнице, на работе появилась лазейка, что стало возможным меня уволить. На мой больничный пришлась реорганизация — приставов присоединили к УФСИН, по сути, погоны поменялись и регламент. Мне тогда позвонили с работы и сказали, что мой контракт закончился. Я возмутилась: «Как закончился, он же бессрочный?». Сказали приехать. Когда приехала, оказалось, что, пока я в больнице лежала, девчонки-приставы подписали за меня новый, срочный контракт. 

Сегодня ездила, забирала копии, хочу с ними судиться. Получила документы, и мне сказали: «Знаешь, мы не из-за контракта тебя уволили, нефиг было ходить на свои митинги».

С Валентином мы из больницы выписались одновременно: Валентину врач предлагал раньше выписаться, но он решил меня дождаться. Мы вместе около года пролежали в больнице, основной курс терапии прошли, сейчас у нас идет стадия выздоровления. 

Честно сказать, он только начал верить в себя, он еще этот мир не знает. Для него пароль поставить на телефон, в соцсетях разобраться — сложно, сейчас уже легче, но раньше он не знал, как это делается. Почему влюбилась? Ну как? Он честный. Таких не бывает.

Редактор
Поддержи журнал!
Нам нужна ваша помощь, чтобы выпускать новые тексты
Нам нужна ваша помощь, чтобы выпускать новые тексты