«Была бы у меня фамилия Петров, может, пустили бы»

Сын экс-губернатора Хабаровского края Антон Фургал — о снятии с выборов и об отце в СИЗО

В середине августа избирательная комиссия Хабаровского края не пустила Антона Фургала, сына бывшего губернатора края Сергея Фургала, на выборы в Госдуму, так как сочла часть подписей избирателей в его поддержку недостоверными и недействительными. Фургал был самовыдвиженцем по Комсомольскому одномандатному округу №70, в котором в 2016 году получил мандат депутата Госдумы его отец. Спецкор «Холода» Олеся Остапчук поговорила с Антоном Фургалом о реакции хабаровчан на его снятие с выборов, его отношениях с отцом и политической карьере.

— Выдвижение вашей кандидатуры на выборы в Госдуму выглядело рискованным после ареста Сергея Фургала. Как ваша фамилия влияла на предвыборную кампанию?

— Я очень горжусь своим отцом. То, что он сделал за два года, до этого не делал никто, поэтому люди его и полюбили, поэтому за него бьются. Я не помню, чтобы у нас на Дальнем Востоке хоть за какого-нибудь чиновника люди выходили на митинги, протесты. Это был, наверное, единственный случай, когда тысячи человек вышли на улицу и требовали вернуть губернатора обратно. Я наблюдал за отцом, смотрел, что он делает, как он работает, и, естественно, как сын моего отца, я хотел дальше продолжать его дело. Жители Хабаровского края это тоже понимают, поэтому у нас получилось собрать подписи.

С избирательной комиссией, однако, это сработало иначе. Была бы у меня фамилия Петров, может, пустили бы, а так как фамилия Фургал, у избирательной комиссии была задача аккуратненько меня слить, тактично, без шума. 

Но еще в июле вы говорили, что вам никто не вставляет палки в колеса. Сейчас, очевидно, ситуация изменилась. В какой момент что-то пошло не так?

— Я точно не знаю. Не понимаю: если у них это решение было заготовлено с самого начала, зачем было тратить столько времени? Мы четыре дня бились с ними каждый день — проверяли тысячу раз эти подписи, а потом мне сказали, что одну часть подписей признали недостоверными из-за несоответствия с базой миграционной службы МВД, а другая часть не прошла почерковедческую экспертизу.

Мы тут же подали на это свои возражения. Я поехал к экспертам, они мне объяснили, как делается экспертиза по почерку. Если у комиссии есть сомнения насчет достоверности чьей-то подписи, то берется листок бумаги, и автор подписи переписывает несколько раз один и тот же текст, потом эти записи сравнивают и выносят решение. 

В миграционной службе не смогли бы это физически успеть сделать, но все равно подписи зарубили. Я признал, что с 200 подписями есть проблемы, а срубили они мне 2609 подписей (для регистрации Фургалу нужно было собрать подписи 15 433 избирателей; он предоставил на проверку 15 789 подписей. — Прим. «Холода»).

Прямо с заседания комиссии вы поехали к одному из избирателей, подпись которого была признана недействительной. «Он уже сам снял видео — что я есть, я существую, вот моя прописка, вот мои права, вот мой СНИЛС», — так вы рассказывали в одном интервью. Это был известный активист?

— Нет. Миграционная служба показала, мол, этих, этих и этих людей у нас в базе нет. Я говорю: «Хорошо, давайте выберем любого из них, я отправлю людей, и мы подтвердим, что этот человек есть». Мне дали ФИО, адрес, который указан в бланке, по нему выехали наши активисты. Это был человек из Комсомольска-на-Амуре, и он подтвердил: «Да, я есть, вот мои права, паспорт, мой СНИЛС». Еще и видео снял. А мне в избиркоме сказали на это: «Ну и что?». 

Причем экспертизы, которые нам предоставляли, были неправильно оформлены: без печати, только указано «эксперт-почерковед» или просто «эксперт», его фамилия, звание — майор — и все. У меня сразу возник вопрос: а этот майор имеет право проводить экспертизу или он генерала полжизни возил на машине, а сейчас мои подписи проверяет? Мне на это не ответили. Много таких нарушений на самом деле. 

Антон Фургал. Фото из личного архива

Кто-то еще столкнулся с таким в Хабаровском крае? 

— Всех самовыдвиженцев запороли. У нас был такой момент со Станиславом Зиминым, который баллотировался в городскую думу. Ему надо было собрать 63 подписи, он через нотариуса оформлял все подписи. Когда он пришел в думу на рассмотрение вопроса, все 100% подписей зарубила миграционная служба. Он говорит: «Как это может быть, если у меня все подписи зарегистрированы у нотариуса, люди приходили своими ногами и записывались?». А миграционная служба говорит: «У нас таких людей нет» (сам Зимин говорил, что, по мнению избиркома, «где-то сведения о кандидате якобы неправильные, где-то об избирателях». — Прим. «Холода»). Оксане Подкорытовой все подписи зарубили из-за неправильного бланка, который она, между прочим, взяла в ЦИКе (комиссия посчитала, что Подкорытова неправильно написала на подписных листах название выборов, в которых участвует. — Прим. «Холода»). 

На ваш взгляд, в чем причина?

— Они боятся, что люди придут в думу и начнут нормально работать на благосостояние края. Им нужно, чтобы были кнопкодавы, которые будут соглашаться со всем, что говорит [глава Хабаровского края, член ЛДПР Михаил] Дегтярев. Естественно, самовыдвиженцы так делать не будут. Иначе они бы заранее с ним договорились и зашли бы через какую-нибудь партию. 

Смирились ли хабаровчане за год с тем, что Дегтярев возглавляет Хабаровский край?

— Ненависть хабаровчан к нему за это время увеличилась в разы. Он хотел снизить цены на бензин, а в итоге получился транспортный коллапс — у нас несколько недель не было бензина в городе, люди стояли на заправках по восемь-девять часов, чтобы заправиться. После этого цены на бензин взлетели. 

Он хотел сдержать цены на жилье, они взлетели порядка 30-40%. Мой отец беспокоился из-за истребления красной рыбы, а как только пришел Дегтярев, у нас опять ставят сетку-рабицу, перекрывают русло и черпают рыбу. Отец боролся с незаконными вырубками лесов, а как только пришел Дегтярев — одни лесовозы идут по трассе. Про городское обслуживание я вообще молчу, про дороги. Ни для кого не секрет, что при Сергее Иваныче в Комсомольске было сделано порядка 60-70% дорог за два года. А я недавно туда приехал, посмотрел — ну все, финиш, дороги разбитые. 

Еще был случай. Мы заехали в город в три часа ночи, темнота сплошная. Я спрашиваю у местных, почему так. Они говорят: «Экономят». В смысле? Ставили дорогие светодиодные светильники и сейчас их просто не включают? Они говорят: «Да». В общем, отношение к Дегтяреву в Хабаровском крае очень негативное. 

Как отреагировали хабаровчане на новости о том, что вас сняли с выборов? 

— В Комсомольске-на-Амуре люди резко отреагировали, потому что они видели, как мы собирали подписи. Они хотят вставать в пикеты, выходить на протесты. 

У меня было несколько точек по краю, я сам выезжал на них и видел, как эти подписи собираются. То, что люди сами приходят на точки — нетипичный случай. К нам порой приезжали за 400-500 км в 11 часов ночи, чтобы поставить подпись. Ко мне лично домой в 11 ночи приезжали. 

Ваши мать и девушка не пытались вас отговорить от политической деятельности?

— Нет, девушка мне, наоборот, помогала. Бывали моменты критичные, когда во время кампании нужна была помощь разного рода, я говорил: «Кристин, можешь срочно помочь?». И она с работы сметчицы бежала домой и помогала. Она со мной и в Комсомольск ездила, хотя это не тот город, куда можно съездить отдохнуть. И все тяготы переносили вместе, например, спали по 2-3 часа в сутки. 

В избиркоме в нас никто не верил, а мы взяли и привезли подписи за полчаса до закрытия избирательной кампании. До последнего отбирали, отбраковывали. В итоге, когда составили полный пакет документов, мы поехали колонной через весь город под песню Цоя «Перемен». 

В избирком нас не хотели пропускать — дали команду бабушке-вахтеру, но как нас не пустишь? Мы перешагнули через турникет и пошли. Потом нас пытались заболтать, чтобы сказать: «Ой, время уже 18:00, до свидания». В итоге мы заставили комиссию сесть за стол и начать считать. И они решили нам отомстить: восемь часов принимали подписи. Но мы и это выдержали. И на следующий день мы все это выдержали — по 5-6 часов смотрели эти подписи. Поэтому я злился, когда миграционная служба по формальным причинам все запорола.

Вы думаете, что можно будет обжаловать решение избиркома и подписи признают?

— Нет, я уже в это не верю. Вы сами понимаете, как у нас построена судебная и административная система. Мы, конечно, можем обратиться в суд, потратить деньги и время, но в данном случае мне кажется, что это бессмысленно. Там задача была поставлена сверху. 

Я же помню, как мы поехали во Владивосток с [водителем «Фургаломобиля»] Ростиславом Буряком собирать подписи за отца, а его посадили на 10 суток, признав экстремистом из-за того, что у него была вонючка для машины якобы с «неоязыческой символикой». Мы наняли трех адвокатов, а его закрыли на 10 суток. Пройдя через это, я понимаю, как проходил бы суд, если бы мы подали иск.

В 2014 году, еще будучи студентом, вы баллотировались в хабаровское заксобрание по списку ЛДПР и в гордуму Хабаровска, но не прошли. Как вы переживаете проигрыши? 

— Я бы не сказал, что тот опыт был неудачным. Мне тогда отец говорил: «Антох, тебе надо посмотреть, как это все работает изнутри, иди, попробуй». Он хотел, чтобы я прочувствовал эту систему на себе. 

И сегодня я бы тоже не сказал, что это — неудача. Я бы сказал, что это определенная победа, потому что до меня никто из оппозиционеров не собирал 16 тысяч подписей за три недели. Причем мы потратили на эту кампанию не 15-17 миллионов рублей, как это делается в Москве, а максимум миллион. Эти деньги пошли на проезд, столики, агитматериалы, колонки и несколько часов в студии, чтобы записать речевки, плюс небольшие презенты людям, и все. 

Вы несколько лет жили в Комсомольске-на-Амуре и выдвигались по Комсомольскому округу. Что бы вы хотели там сделать?

— Начать с местного управления: всех заставить работать всяческими способами, чтобы все было, как при отце. Я понимаю, что возможности депутата Госдумы ограничены — грубо говоря, он может только законы писать, а не контролировать работу каждого, каждый процесс, но есть же и другие методы воздействия на местную власть, чем мы и будем заниматься. Поскольку с выборов меня сняли, мы программу публиковать не стали, какой в этом смысл?

Фото из личного архива Антона Фургала

На вас сейчас оказывают давление?

— Я это называю мелким хулиганством, я уже привык: про меня распространяют ложную информацию в соцсетях. 

Но один раз пытались напасть возле дома, балбесы. Я подъезжаю в два часа ночи к дому, смотрю, там компания молодых людей стоит, хотя в это время никого обычно нет, объезжаю дом с другой стороны — там тоже компания. Так я и понял, что меня ждут. Тогда еще меня предупреждали, пытались намекнуть всячески, мол, тебе в политике не место, у тебя будут проблемы. Я в свое время киокушином (стиль карате. — Прим. «Холода») занимался, и у меня есть знакомые спортсмены. Когда я почувствовал опасность, позвонил друзьям, они приехали и быстро потушили эту активность. 

Всяческое давление было. Поступали звонки сверху: мы на тебя возбудим уголовное дело. Я отвечал: «Да, ребят, вперед». Я же понимаю, что чист перед законом. 

С отцом же получилось, несмотря на проблемы с доказательной базой? (Фургала арестовали по обвинению в покушениях и организации убийств нескольких предпринимателей в 2004–2005 годах, дело строится на показаниях экс-сотрудника МВД Владимира Першина, сославшегося на рассказы другого человека об убийствах. — Прим. «Холода».)

— Я все равно знаю, что он выйдет, — он ни в чем не виноват. Хотя такие громкие заявления были у СК: говорили, мол, у нас есть доказательства. Если бы у них была доказательная база, они открыли бы все судебные процессы и сказали бы: посмотрите, вот негодяй. Но они этого не могут сделать. Почему? Потому что нет никаких доказательств и взяться им неоткуда, и все это четко понимают в Хабаровском крае.

Ваш отец, мягко говоря, стал губернатором неожиданно. Вы верили, что он победит?

— Я тогда находился в Комсомольске-на-Амуре и оттуда помогал ему вести предвыборную кампанию. И я примерно понимал, что будет. Но также понимал, что применят админресурс и всячески попытаются его не допустить. Но у него получилось. 

До ареста отца вы обсуждали с ним вашу политическую карьеру?

— Да, и до ареста обсуждали, и после. Когда его посадили и мы первый раз созвонились, он сказал: «Антон, надо идти [на выборы], потому что, если меня осудят, ты сможешь продолжить мое дело». Он очень переживает за край. Даже на последнем суде спрашивал у адвокатов и помощников, что у нас происходит, завершили ли те стройки, которые начал он. Он просит информацию про то, чем живет Хабаровск, потому что он считает своим долгом следить за регионом.

То, что вас не допустили до выборов, означает, что продолжить дело отца не получится?

— На самом деле многие думают, что если меня не допустили до выборов — значит, все решено. Нет, у меня все получится, потому что я остаюсь в Хабаровском крае и все равно буду влиять на местную политику с помощью тех, кто сейчас во власти. У нас осталась команда, которая была при отце. Я не буду раскрывать фамилии, потому что это опасно для них, но скажу, что дело моего отца живет.

Антон Фургал с жителями поселка Эльбан. Фото из личного архива Антона

Вас устраивает то, что вы будете не действовать напрямую, а влиять на местную политику через других людей?

— На сегодняшний день нам только это и остается, но в дальнейшем мы планируем активно участвовать в политической жизни региона. Тем более, что у нас сложились хорошие отношения с [главой Российской партии свободы и справедливости (РПСС)] Максимом Шевченко, и мы будем дальше в крае прорабатывать строительство партии. РПСС — первая партия, с которой мы договорились. Они прислали команду ребят, которые помогали мне со сбором подписей, а также помогли юридически и оплатили кампанию. Я не мог себе это позволить — вы знаете, что у нас сейчас очень много затрат на адвоката, и я не мог забрать деньги у отца и направить их на предвыборную кампанию. 

Ваш отец перенес коронавирус и просил перевести его под домашний арест для реабилитации. Как он сейчас себя чувствует?

— Сейчас нормально, а до этого у него было 45% поражения легких. При этом у него была еще давно операция по удалению части легкого, и, если это все суммировать, у него порядка 70% поражения легких было. Условий для его лечения там не было. Они хотели, чтобы он остался в «Матросской тишине», а потом бы списали все на коронавирус, и дело с концом. 

Сейчас мы получили результаты медицинских анализов, снимки и обследования за последний год. После коронавируса у него еще было осложнение — двусторонняя пневмония. Когда ему сделали КТ, там нашли темные точки в легких, и у нас были серьезные опасения, потому что у некоторых знакомых при похожем состоянии легких диагностировали рак. Мы провели исследование КТ у нескольких независимых врачей, включая профессоров в онкоцентре Блохина в Москве. После консультации с врачами мы поняли, что это последствия ковида и рака у него нет. Тогда мы выдохнули. Я рад, что он все это выдержал. 

Как ваша семья это переносит?

— У нас сейчас семья разделилась на две половины: за отца и по другую сторону баррикад. Вот, в частности, Иван Пиляев (зять Фургала, депутат Госдумы по Хабаровскому краю от ЛДПР. — Прим. «Холода»), которого отец сделал депутатом Госдумы. Знакомясь с отцовским делом, я нашел такие документы, что сейчас я его не то что видеть не хочу, я вообще не хочу ничего о нем знать, потому что он напрямую был причастен к посадке моего отца. 

Пиляев перед выборами, когда вся эта машина закрутилась, позвонил отцу и говорит: «Сергей Иваныч, с вами хотят пообщаться ребята, которые вас крышевали в 2001-2002 годах». Отец ответил: «Ты че за бред несешь?». А потом до него дошло, что это пахнет подставой, и он начал на него орать и нецензурно выражаться, мол, «кто тебя подослал?», «кто тебе сказал это сделать?». Чуть-чуть его разнес. И эти документы попали в материалы уголовного дела. И это только малая часть. 

Почему они не хотят сделать судебный процесс открытым? Потому что понимают, что с такой доказательной базой они проиграют. И сейчас они любыми способами пытаются выбить признание у других фигурантов — Андрея Карепова и Марата Кадырова, которые уже два года как сидят. 

Какие прогнозы на этот счет у адвоката Сергея Фургала?

— Мы же все понимаем, что это дело политическое. После выборов, скорее всего, оно развалится. 

Эпизоды, которые инкриминируют вашему отцу, пришлись на ваше детство. Вы помните те годы? Можете описать, как вы тогда жили?

— В начале 2000-х отец уехал во Владивосток работать на металлоприемку (Фургал выкупил часть заводского цеха у предпринимателя Игоря Богданова, владевшего заводом стиральных порошков «СТИМ», и устроил там металлобазу. — Прим. «Холода»). Он оставил деятельность врача, занялся бизнесом, продал два небольших магазинчика (это был семейный бизнес Фургала, который начинали его старшие братья, сделка составила первый капитал будущего политика. — Прим. «Холода») и поехал работать во Владивосток. 

После этого, в 2004-2005 годах, он приехал из Владивостока в Хабаровск и открыл металлобазу (склад или пункт приема металла. — Прим. «Холода»). То есть он не был крупным бизнесменом и не состоял ни в каких организациях, как ему приписывают. 

Вы не чувствовали, что ваш отец — влиятельный человек?

— Да какой влиятельный! Влиятельным он стал, когда его избрали депутатом Госдумы (в 2007 году Фургал стал депутатом Госдумы от ЛДПР. — Прим. «Холода»). Тогда получалось какие-то вопросы решать, но на тот момент — что за бред! У нас в семье и денег-то не было. Средний заработок был, как у всех.

После ареста отца вы стали помогать протестующим, которые подвергаются репрессиям. Почему?

— Я чувствовал ответственность, ведь люди выходят на улицу, помогают моему отцу и потом из-за этого страдают. И по сей день у нас юристы сидят и помогают ребятам отбиваться, если какой-то протокол выписали, еще что-то. Мы получили колоссальный опыт и у нас как будто образовалась большая семья, в которой люди стоят друг за друга. Многим выписывали огромные штрафы, например, маме троих детей выписали штраф порядка 400 тысяч. Естественно, она эти деньги нигде не возьмет. И люди скидывались и оплачивали многомиллионные штрафы, если по всем посчитать.

О чем вам говорят ваши избиратели?

— Они поддерживают, спрашивают, что с отцом, когда выйдет, какая динамика у него, что говорят адвокаты. К сожалению, все, что я знаю, я не могу рассказать, но что могу, я постоянно людям докладываю.

Сергей Фургал. Фото из личного архива Антона Фургала

Ваше выдвижение многие воспринимают как символическое. Детей известных людей вообще часто рассматривают через их родителей. Как вы к этому относитесь? Вас это бесит?

— Нет. Меня воспринимают как отдельную личность, а не как «сына за отца». Своим потенциальным избирателям я говорю, что мы будем делать все, за что мы возьмемся. Но так как сейчас меня не допустили, мы будем это делать не напрямую, а в другом формате. Сейчас я буду поддерживать нашего кандидата от РПСС, которого выдвинули по 69 округу и, скорее всего, мы выберем кандидата, который пойдет на 70 округ.

Вы верите в честную политику?

— В честную политику я не верю, потому что знаю, как это все делается. По первому высшему образованию я инженер по специальности «информационные системы и технологии», я закончил Тихоокеанский государственный университет. А второе высшее я пошел получать как раз по специальности «Государственное и муниципальное управление». Там нам на лекциях рассказывали, «как все есть», а я говорил преподавателям: «Нет, ребят, вы в корне не правы, у нас сегодняшняя действительность — фальсификации, информационный мусор, который бросают друг на друга кандидаты, коррупционная составляющая и много-много таких факторов, как вбросы, админресурс». Многие преподаватели со мной соглашались, и мы сошлись на том, что есть идеальная картина — «как это должно быть, как написано в методичках», и действительность — «как это происходит на самом деле». 

Я же видел, когда мы вели губернаторскую кампанию, как нас в военные части не пускали, как солдат строили и говорили: «Вот за того ты должен проголосовать, не проголосуешь — трындец». С таким опытом я понимаю, как что работает и что может произойти. Но я не боюсь этого. Многие во время избирательной кампании сейчас подшучивали: «Антох, вспоминай, что ты делал 15 лет назад». Я говорю: «15 лет назад мне было 15 лет, так что все нормально». 

Намекали на репутационные риски?

— Да. Я же понимаю, что, если захотят, могут сделать все. Мы же общаемся с людьми, сидящими в Лефортово, у нас есть собственный чат, мы встречаемся с людьми оттуда, когда прилетаем в Москву, делаем передачи. Узнаешь судьбы каждого, и все как под копирку. Беспредел — одним словом. Всем понятно, что такие дела и покупаются и продаются. 

Вы же в армии отслужили, какие там были условия?

— Меня отправили в разведроту, потом перевели во взвод охраны на секретный объект, после этого нас отправили в Читу зимой. А зимой в тайге порядка -40-45 градусов на улице. Мы ходили там в старых совдеповских тулупах, потому что новая форма не давала возможности вообще нести службу, она сразу замерзала и становилось пластмассовой. У нас не было централизованного отопления, мы грелись у большой печки-буржуйки. Чтобы разогреть эту печку, надо нарубить дрова — мы выезжали в лес, пилили деревья, потом другая часть роты колола дрова и вечером мы ходили в баню, которую сами же топили, туалет у нас тоже был на улице. 

Антон Фургал слева. Фото из личного архива Антона

— Сергей Фургал уже тогда был в политике, наверняка были возможности пристроить вас на более комфортное место. Это был ваш выбор?

— Нет, он говорил: «Мы должны служить, как все: куда попадешь, туда попадешь». Хотя была возможность меня пристроить на теплое место в штаб. 

Когда я окончил университет, отец сказал: «Ну все, молодец, давай в Комсомольск, на завод, к людям». Когда мне было 18 лет, я сказал: «Пап, я хочу себе машину». На что он ответил: «Да, сынок, без проблем, на что заработаешь, на том и будешь ездить». И так потихонечку-потихонечку я покупал себе машины, и сейчас я езжу на Mazda XL, машина неплохая, стоит порядка миллиона рублей. На нее я заработал сам. Если бы не оплата адвокатов отца, я бы, наверное, уже ездил на другой машине, чуть повыше классом, но пока не могу себе позволить. 

Я пока приостановил обучение по второму высшему, потому что мне банально не хватает на это времени, но в дальнейшем я бы хотел продолжить. Когда с отцом все это случилось, времени стало катастрофически не хватать. Если раньше у меня было время на все и даже с избытком, сейчас у меня нет времени даже чтобы поспать, про отпуск и все остальное я вообще молчу. 

Засыпает Хабаровск, просыпается Москва, засыпает Москва, просыпается Хабаровск, и ты в режиме нон-стоп. Зато представьте, какой колоссальный опыт я получил за этот год! Отец мне сказал такую интересную фразу во время разговора: сын, черная полоса может быть взлетной, подумай над этим, трудности посланы были неслучайно, не просто так, все эти трудности с достоинством надо пережить и продолжать жить. 

Если отца освободят, чем займетесь?

— Я собираю на отдельный жесткий диск все материалы: фото, видео, песни в честь отца. Вполне возможно, что предложу ему снять по этой истории фильм. Было много интересных моментов: люди специально прилетали в Лефортово на его день рождения с другого конца страны, чтобы спеть песню ему под окнами, переводили по 27 рублей, чтобы показать, сколько людей поддерживает отца (27 — номер региона, Хабаровского края, это символическая сумма, которой протестующие хотели продемонстрировать поддержку Фургала. — Прим. «Холода»), собирали деньги ему на адвокатов, звонили в СИЗО, спрашивали, как отец содержится. Он один раз сказал: «Мне нужен кипятильник». Так люди чуть ли не все кипятильники скупили в Хабаровском крае и отправили в Лефортово.

Кипятильники, которые присылали Сергею Фургалу. Фото из личного архива Антона Фургала

Я смогу отдохнуть, когда отец выйдет из СИЗО, позвонит и скажет: «Все, Антох, я на воле». Уедем с ним куда-нибудь в тайгу на рыбалку на недельку и поговорим обо всем, я ему расскажу и покажу, как его поддерживали. У нас в тайге была деляна небольшая: домик, банька, природа в первозданном виде, никакой сотовой связи. Нам этого сейчас очень не хватает.

Редактор
Поддержите журнал!
Нам нужна ваша помощь, чтобы выпускать новые тексты
Нам нужна ваша помощь, чтобы выпускать новые тексты