«То, что я остался жив, — нонсенс»

Рассказ Леонида Пономарева, который вылечился от ковида, несмотря на 100-процентное поражение легких

В апреле 2020 года 53-летний житель Москвы Леонид Пономарев заболел коронавирусом в тяжелой форме. Больше месяца он провел в медикаментозной коме, а оба легких были фактически уничтожены пневмонией — степень поражения достигла ста процентов. Вдобавок ко всему у него отказали почки и начался сепсис. Несмотря на прогнозы врачей, Леонид выжил и теперь борется с последствиями болезни. Он рассказал «Холоду», как заново учился дышать и ходить, как пытается получить инвалидность и почему государство не готово поддерживать выживших коронавирусных больных. 

Я заболел в апреле 2020 года, когда пандемия только начиналась. До болезни я занимался управлением коммерческими объектами, работал сам на себя. Изначально я думал, что коронавирус — чисто национальная болезнь, то есть губит только китайцев, поскольку пришла из Китая. Когда я в конце апреля попал в Сеченовку (согласно истории болезни, Леонида Пономарева госпитализировали 25 апреля из-за температуры 39 градусов и проблем с дыханием. — Прим. «Холода»), там только открыли новое коронавирусное отделение. 

Фото из личного архива Леонида Пономарева

Мне стало еще хуже буквально на следующий день после госпитализации, у меня была высокая температура. Пришел врач и сказал: «Давайте мы вас в другую палату переведем». У меня падала сатурация, и меня перевели в двухместную палату интенсивной терапии, а буквально на моих глазах оттуда забрали в реанимацию парня. На самом деле я этого не помню — я восстановил это по записям, которые тогда делал: я вел дневник наблюдений, записывал, что со мной происходило, как лечили и чем, и пересылал это друзьям в чате. 

Последнее, что я реально помню, — как у меня забирают телефон. Это было перед тем, как меня отвезли в реанимацию, — к тому моменту я уже отхаркивал кровью. Я помню, что говорю, что мне нужно позвонить, а медсестра отвечает: «Потом позвонишь, сейчас не надо». Она забрала у меня телефон, мне сделали укол, и я отключился уже надолго.

Там, в реанимации, я периодически приходил в себя, видел людей в этих страшных скафандрах, трупы, черные пакеты — и проваливался обратно в сон. Я был под «Тиопенталом», мне его вгоняли такое количество, что, как мне потом сказала медсестра из УБК №1, я мог умереть от такой дозировки. То есть я постоянно находился в медикаментозной коме. Потом мне поставили искусственную почку, потому что мои почки отказали. 

Я пришел в себя 5 июня — то есть осознал, где нахожусь, понял, что я полностью раздет, посмотрел в окно напротив. В реанимации людей пичкают лекарствами, напротив пост медсестры, и она постоянно смотрит на тех, кто там лежит. Когда я просыпался, она это замечала и тут же увеличивала дозу наркоза — и все, я тут же отрубался опять. Когда я все же очнулся, моим первым ощущением было, что я в каком-то фильме. Я думал: «Господи, почему меня используют в качестве реквизита?». Как будто это сериал «Интерны», потому что там похожие антуражи. Все это было на грани сумасшествия, так как я еще находился под наркозом. Плюс из горла у меня торчала трубка, я не мог говорить, руки-ноги не работали — я был просто полным овощем. 

Трубку в горло мне вставляли дважды. Опять же, я этого не помню, это мне уже потом рассказала медсестра, причем она же говорила, что то, что со мной творилось, было страшно. Она сказала: «Первый раз ты пришел в себя и даже разговаривал. Мы тебе заклеили горло и убрали трубку». Но потом у меня упала сатурация, и мне опять разрезали горло и вставили трубку. После первого раза врачи обрадовались — вроде все, пошел на поправку, сказали: «Слава богу, спасем». А когда меня второй раз положили на ИВЛ, они сказали, мол, ну все, здесь уже ловить нечего, со второго не выживет точно. Но я и после второго выжил. 

Вдобавок ко всему у меня был сломан локоть. Я не знаю, как это произошло. В реанимации лежишь на кровати — на мощном таком, высоком постаменте — и если начать поворачиваться, то можно упасть. Возможно, я пытался повернуться, упал и просто ударился локтем. Меня, видимо, подняли, положили, но никто не заметил, что локоть сломан. Потом, когда они пытались меня за левую руку схватить и повернуть, я начинал делать гримасы, а они говорили: «Не трогайте его за эту руку, она у него почему-то больная» (в эпикризе из УКБ №1 написано, что врачи не обнаружили перелома — только «утолщение мягких тканей». — Прим. «Холода»).

В середине июня 2020 года в УКБ №1 закрывали отделение реанимации на профилактику, и всех пациентов нужно было перевозить. К счастью, перевозку я пережил, хотя у меня во время нее просто закончился кислород в баллоне. Но к этому времени я себя уже понемногу приучал дышать без кислородной поддержки. Это называется раздышаться, когда вы без внешней поддержки стараетесь дышать. Я первое время дышал как собака: дыхание было частое, потому что объем легких был маленький. Но постепенно объем начал увеличиваться, и я смог делать более глубокие вдохи. Я начал тренироваться, когда снова стал осознавать, что живой.

Для перевозки из УКБ №1 врачи убрали из моего горла трубку, вставили в локтевую вену перевозной катетер, оставили канюли в носу, подключили к кислороду в скорой. Мне заклеили горло пластырем и спросили: «Почему молчишь?». А у меня было ощущение, что мне не надо ничего говорить и просить, потому что мне могут сделать еще хуже, понимаете? Это ощущение, что вы беспомощны, вы не можете ни руками, ни ногами двигать, вы не можете противостоять тому, что с вами делают. У вас нет защиты, нет связи с внешним миром, вы полностью изолированы. Ни телефонов, ни поддержки, вы полностью зависите от врачей. Захотят они вам какое-то лекарство ввести или не ввести — так и сделают. Вы в реанимации можете умереть в любой момент. И это зависит не от вас, а от тех, кто вас окружает. Вот это страшно. Поэтому у меня сразу появилось осознание, что мне меньше надо болтать и чего-то просить, чтобы выжить.

15 июня, когда меня погружали в машину скорой, я спросил: «Куда меня везут? Пожалуйста, можно домой?». Они сказали: «Нельзя, из реанимации только в реанимацию». Меня хотели перевезти в УКБ №4, но в итоге перевезли в УКБ №3 (информация о том, что Леонида транспортировали в клиническую больницу №4, есть в его эпикризе. — Прим. «Холода»). Не знаю, почему так случилось, но в УКБ №1 меня потеряли и только через полгода узнали, что я жив. Они думали, что меня увезли в «четверку», но найти там не могли. Да наверное, и не искали, подумав, что я умер где-то по дороге. Но еще когда я лежал в УКБ №1, я сказал одной медсестре, что найду ее в фейсбуке. В итоге она потом сама меня нашла, мы обменялись телефонами и начали общаться. Никто из ее знакомых, которым она обо мне рассказывала, не верил, что я остался жив. 

Фото из личного архива Леонида Пономарева

В УКБ №3, конечно, работают профессионалы — они заботились и реально вытаскивали людей, спасали. Конечно, можно сказать: «Это твое отношение, потому что в “трешке” ты начал приходить в себя и у тебя был позитивный настрой на выздоровление». Но я все-таки думаю, что многое зависит от отношения врачей. Там у меня был сосед, 86-летний старик, и его спасли. 

Хотя и трупов, конечно, было много, потому что коронавирусная инфекция — это очень страшно, и люди умирали быстро, у меня на глазах. Вот мужичка привезли утром, он еще в обед сам кушал, а к вечеру уже раздулся от пневмоторакса. Шарик воздуха спустили, но уже не вовремя, и врачи не смогли спасти ему жизнь. 

Но в «трешке» мне начали лечить сепсис (впервые сепсис у Леонида нашли еще в УКБ №1 9 июня. — Прим. «Холода»), и заведующий отделением мне сказал: «Мы не можем вас выписать, у вас температура, заражение, а мы не можем понять, какое». Я сказал: «Я хочу умереть дома, спокойно, в своих стенах». Он пошел мне навстречу, и к 1 июля меня перевели в отделение реабилитации. К тому времени мне уже дали телефон, я имел связь с внешним миром, мог общаться с друзьями. К выписке я даже уже пытался встать с кровати.

Домой я приехал 6 июля. Меня привезли на специальной перевозке с бригадой, которую наняли друзья. 13 июля у меня умерла мама. А 13 сентября этого года вслед за ней ушел папа.

Дома у меня была температура, но с помощью огромного количества гормональных препаратов воспаление удалось победить — антибиотики меня уже не брали. Заведующий реанимацией УКБ №3 сказал, что на мне испытали весь спектр антибиотиков и теперь у меня устойчивость к ним. Сколько ни брали кровь на посев, никак не могли найти причину сепсиса (в выписке сказано, что сепсис был вызван конкретной бактерией, устойчивой к антибиотикам. — Прим. «Холода»).

Нужно себя заставлять что-то делать. Первую неделю дома я не мог ходить, на вторую уже пытался ходить с ходунками. Потом ходил с их помощью. За мной ухаживали друзья, дежурившие у меня дома. Через месяц после выписки я впервые смог выйти из квартиры. И еще два месяца потом ходил с палкой, потому что не мог держать устойчивое положение.

Но поначалу нужно было вообще научиться регулировать движения рук: поднять, опустить, снова поднять и опустить. В реанимации я даже телефон не мог держать в руках — он для меня был пудовой гирей. Держать ложку с едой, сходить в туалет — представьте, что вы ничего этого не можете. Вы родились заново, вы младенец. И вот вы начинаете заново учиться ходить, есть. Плюс ко всему у вас зияют огромные раны от пролежней, гнойники по всему телу, еще и их нужно лечить. И нужно себя заставлять — только это позволяет выжить. 

Я всем это говорю: не надо отчаиваться, нужно брать себя в руки. Нужно верить, что это пройдет. Дома в реабилитационный период, когда я ходил на ходунках, у меня ко всему прочему начался тромбоз, но и его удалось победить.

Фото из личного архива Леонида Пономарева

Проблемы со здоровьем у меня сейчас — нейропатия, которая никуда не уйдет, и почки — они тоже не восстановятся. Больше всего у меня пострадала правая сторона, то есть правое легкое у меня не работает и болит место, куда вставляли дренаж, и, соответственно, правая почка больше пострадала.

Когда у человека гипоксия — то есть недостаток кислорода, — в тканях начинаются гнилостные изменения, появляются так называемые трупные пятна при жизни. В реанимации я сделал селфи, когда мне медсестра наносила крем на лицо, — на фотографии как раз видны эти коричневые пятна (недостаток кислорода приводит к посинению кожи, но коронавирус также может вызывать разные виды сыпи на теле. — Прим. «Холода»). У меня таких пятен было много, в этих местах у меня сейчас появился дерматит, и он не заживает. Но я борюсь с ним, мажусь кремами.

В сентябре 2020 года я подал документы в поликлинику на получение инвалидности. Но в декабре пришел отказ по диагнозу перикардит — это когда в сердце скапливается жидкость. Заявку на инвалидность по этому диагнозу мне оформили врачи в городской поликлинике, но он не подтвердился: когда мне в декабре 2020 года сделали эхокардиографию, в предсердии жидкости не оказалось. При этом у меня в результатах КТ значится гидроторакс, который является смертельным заболеванием. Мне в комиссии сказали: «А вы не подавали заявку на инвалидность по гидротораксу, поэтому вам и отказано». Есть расхожее мнение, что если вы перенесли ковид, то дальше у вас все нормализуется, но те, кто тяжело болел, могут потом умереть от последствий.

Я находился между жизнью и смертью достаточно долгое время — даже врачи меня уже списали со счетов. В эпикризе есть запись о том, что у меня КТ-4, то есть тотальное поражение легких. То, что я остался жив, — это нонсенс. А что со мной делать дальше, никто не знает. В первые недели после выписки врачи из поликлиники мне говорили: «Приходите, сдавайте анализы». А я не мог прийти, я тогда и не ходил толком. Как они себе это представляли? Меня поставили на учет, ко мне приходила медсестра.

В апреле этого года я переехал в Московскую область и уже двигался более активно. Я был вынужден покинуть город, потому что там мне нечем было дышать: воздух загазован. Так что я поменял поликлинику, и теперь нужно заново проходить процесс получения инвалидности. 

Все прелести этой болезни воплотились во мне, абсолютно все отрицательные последствия, какие только могут быть. Я, условно говоря, с того света пришел. Ушел оттуда и никак не расстанусь с жизнью. Поэтому меня в инвалиды и не записывают. Для больных коронавирусом нет диагноза МКБ, по которому они могут получить инвалидность. Все, что перенесли коронавирусники, трактуют как постковид. Лечитесь, реабилитируйтесь, у вас все будет в норме. Ну или вы умрете. А то, что вы не можете работать, — никого не волнует. Эта машина пока не заработала, и я думаю, она еще долго не заработает, потому как тяжелых больных, которые выжили, не так много. 

Мне пришел отказ комиссии без акта, где написано, на основании каких данных мне не дали инвалидность. А когда я об этом спросил, в Бюро медико-социальной экспертизы сказали: «Мы его не высылаем, обращайтесь за этим в поликлинику». А в личной беседе сказали: «Вам надо было подавать заявление на инвалидность хотя бы по легким». Но у меня же приложена КТ, история болезни, выписка из стационара, где черным по белому все написано. Диагноз, по которому подавали заявление на инвалидность, писал не я, а лечащие врачи и комиссия при поликлинике. Если они подали неправильно, я же не могу отвечать за их действия. А они говорят, что проблемы с легкими даже не рассматривали. Ну а почему вы не рассматривали? Вот же документы! У них чисто формальный подход. Я думаю, общество и чиновники просто не готовы к тому, что люди выживают после ковида. 

В любом случае, понятно, что помощь от государства бесполезно просить, потому что коронавирусников не ставят на учет. А я теперь не могу работать. 

Мои друзья и брат очень много мне помогают. Что поесть — будет: я тут на своей земле что-то посадил, что-то вырастил. У меня мечта купить караоке, чтобы здесь собирались друзья — потому что с друзьями, которые мне сейчас помогают, я познакомился в караоке. После болезни я пытался распеться, но, к сожалению… Понятно, что легких нет, воздух нечем выдувать, но я попытался, и что-то даже получилось.

Фото из личного архива Леонида Пономарева

Конечно, меня временами настигает депрессивное состояние, серые свинцовые тучи, мрачность. Но нужно сохранять оптимизм и поддерживать других. Я поддерживаю своих друзей, которые заболели. Если вы дадите слабину, скажете: «Ой как все плохо, жизнь кончилась», поверьте мне, вы сразу загнетесь. Здесь у меня лес рядом, можно туда сходить, подышать воздухом, посмотреть на березки — и сразу станет легче. Надо во всем искать плюсы. Не можете ходить? Надо заняться тем, что не требует большой физической нагрузки. Но физическая нагрузка все равно нужна, иначе вы превратитесь в овощ. Чем больше вы не ходите, тем хуже. В один прекрасный момент, в июне этого года, когда я копал грядки, появилось ощущение, что я забыл про болезнь, как будто я и не болел, понимаете? Я как будто отключился от чувства постоянной боли в ногах, руках. Моменты, когда человек забывает о том, что он больной, инвалид, — самые счастливые. Но это мимолетное ощущение, потом раз — и резко к вам приходит осознание того, что вы болеете, что даже присесть нормально не можете, потому что колени не сгибаются. 

Нужно поймать это ощущение и с ним жить, тогда срок вашей жизни продлится. А то вы говорите со мной про болезнь, и она тут же начинает напоминать о себе: здесь закололо, тут заболело. Нужно просто поменьше на этом зацикливаться.

Редактор
Сюжет
Поддержите журнал!
Нам нужна ваша поддержка, чтобы выпускать новые тексты
Поддержите журнал!
Нам нужна ваша помощь, чтобы выпускать новые тексты
Нам нужна ваша помощь, чтобы выпускать новые тексты