«Мы стали больше терпеть, мы стали больше бояться»

Оксана Парамонова — о том, как защищать права военных, когда сбор сведений об армии значит иноагентство и тюремный срок

30 сентября ФСБ опубликовала приказ с перечнем сведений, которые «могут быть использованы против безопасности Российской Федерации». Теперь за сбор и публикацию данных о нарушениях в российской армии можно стать «иностранным агентом» и получить тюремный срок до пяти лет. Вскоре правозащитная организация «Солдатские матери Санкт-Петербурга» объявила, что приостановит деятельность по помощи военнослужащим. Спецкор «Холода» Ирина Щербакова поговорила с председателем этой организации Оксаной Парамоновой о том, что делать дальше и возможно ли защищать права солдат, когда за сбор информации об армии грозит реальный срок. 

Тренд скрывать происходящее в армии от общества существует уже не один год — статистику по погибшим в армии, к примеру, Минобороны не публикует еще с 2010 года. С чем это связано?

— Есть поверхностное объяснение: это может быть связано со сменой министра обороны (в 2012 году Анатолия Сердюкова на посту министра обороны сменил Сергей Шойгу. — Прим. «Холода»). Однако на самом деле вещей, которые на это повлияли, куда больше. Частично сказалась и война с Украиной в 2014 году. Но закрытие было бы чуть более затруднительным, если бы мы видели реакцию общества. Я работаю в «Солдатских матерях» с 2004 года — и в 2004–2010 люди были более активны, а сами военнослужащие гораздо сильнее ощущали ценность своей жизни и достоинства. К примеру, в тот период был большой поток «бегунков» — военнослужащих, которые бежали из армии. Они знали, что за это им светит уголовная ответственность, но при этом, столкнувшись с угрозой для жизни и здоровья, они осознанно делали выбор в пользу защиты себя. Сейчас таких «бегунков» гораздо меньше, но я сомневаюсь, что это связано с изменениями условий в армии в лучшую сторону. Скорее, это связано с ощущением ценности своей жизни у людей в России. Мы стали больше терпеть, мы стали больше бояться. 

С какими именно сложностями сталкиваются из-за этого правозащитники?

— Есть имитация правозащитной деятельности со стороны Министерства обороны, например, родительские комитеты. Мы делали запросы в разные части, просили связать с представителями родительских комитетов. От некоторых не получили ответа, другие писали, что у них нет таких структур, а некоторые дали контакт одной и той же женщины, которая оказалась не матерью военнослужащего, а женой офицера и вообще уже этой работой не занималась. 

Стало больше бюрократических препятствий в работе с органами военного управления. Ушли конкретные офицеры в округе, с которыми можно было быстро договориться о встрече, решить вопрос. Раньше мы приезжали в конкретные части, беседовали, обсуждали ситуации с нарушениями. Сейчас это стало возможно только через кучу согласований. Однако родителям военнослужащих законодательство не запрещает действовать.

Но способны ли родители военнослужащих без помощи правозащитников добиться значимых результатов?

— Родители могут. Была история с рядовым Ильей Горбуновым, утонувшим в танке. Его мама — женщина без юридического образования, из небольшого села под Брянском, — сама инициировала проверку, собирала доказательства, нашла мам других военнослужащих, погибших в той дивизии. Объяснила другим мамам, как написать заявления. Некоторое время мы ее поддерживали, но дальше она справилась сама. Она сама объединила вокруг себя матерей солдат, служащих в этой дивизии. Да, у нее не было образования и ресурсов — но она могла оказывать поддержку, к примеру, моральную. Есть люди, которые готовы брать на себя ответственность за решение не только собственной проблемы, но и системной. Как тогда сказала мама Ильи Горбунова, в этой части же будут служить другие ребята.

Фото из личного архива Оксаны Парамоновой
С какими рисками столкнулись бы «Солдатские матери Санкт-Петербурга», если бы вы решили продолжить правозащитную деятельность в нынешних условиях?

— Как сформулировано в законе об «иноагентах», организациям, попадающим под названные там критерии, надо включить себя в «агентские» реестры. Если ты не заявил о себе как об «иноагенте», то последствия будут достаточно серьезные. «Злостное уклонение» наказывается штрафом или лишением свободы на срок до пяти лет. И в любом случае, это уголовное дело. Поэтому мы вынуждены будем изменить форму деятельности, чтобы не попадать под определение «иноагента».

Как работает закон об «иноагентах»

В 2012 году был принят закон об «иностранных агентах», по которому некоммерческие организации, занимающиеся политической деятельностью и получающие иностранное финансирование, должны быть признаны «иностранными агентами». Минюст, который устанавливает этот статус, трактовал политическую деятельность максимально широко: под ней подразумевается участие НКО «в организации и проведении политических акций в целях воздействия на принятие государственными органами решений, направленных на изменение проводимой ими государственной политики, а также в формировании общественного мнения в указанных целях».

В конце 2020 года власти приняли новый закон: теперь «иностранными агентами» могут быть признаны и физические лица. Тогда же была ужесточена уголовная ответственность для «иностранных агентов». Теперь человеку, собирающему информацию о военной деятельности России, которая «может быть использована против безопасности» страны, и не подавшему заявление о включении себя в список физлиц-«иноагентов», грозит до 5 лет колонии. Если за другие нарушения уголовная ответственность «иностранным агентам» грозит лишь после административного наказания, то в этом случае она наступает сразу.

30 сентября ФСБ опубликовала перечень сведений, которые, по мнению спецслужбы, могут быть использованы против безопасности России другими государствами или иностранными организациями. К ней отнесены «сведения о соблюдении законности и морально-психологическом климате в войсках, воинских формированиях и органах» и данные о преступлениях, которые расследуют военные следователи СК.

Есть правозащитные организации, которые продолжают работу в статусе «иноагентов» — «Мемориал», «Насилию.нет». Но возможно ли это для тех, кто работает с военнослужащими?

— Мы работали в статусе «иноагента» с 2014 по 2015 год. Тогда было другое законодательство, более «молодое» и мягкое, не было рисков персональной уголовной ответственности сразу, но уже тогда работа с военнослужащими для нас была фактически невозможна. Со стороны западного военного округа, по которому мы чаще всего работали, была директива — войсковым частям нельзя взаимодействовать с «иноагентами». Никто об этом не заявлял публично, но это нам мешало. Нам оставалось заниматься просветительской деятельностью с призывниками.

Как вы тогда добились снятия статуса «иноагента»?

— В 2015 году у нас появилась возможность выйти из реестра. Для этого нужно год не получать иностранного финансирования и не заниматься политической деятельностью — что в России для правозащитной организации невозможно. В трактовке законодательства об «иноагентах» любое взаимодействие с органами власти является политической деятельностью: обращения, предложения об изменении существующей практики, комментарии к законопроектам, совместные мероприятия. В реестр «иноагентов» мы, например, были включены в том числе и потому, что давали уполномоченному по правам человека в Санкт-Петербурге материалы для его ежегодного доклада. 

Для проверки с целью снятия статуса «иноагента» достаточно было выполнить одно из двух условий — отказаться от иностранного финансирования или от политической деятельности. Мы подали заявку в Фонд президентских грантов, стали получать финансирование оттуда, через год подали в Минюст по Санкт-Петербургу заявление. Сделали акцент на пункт с финансированием, хотя и по второму пункту указали, что деятельность, которую ведет организация, не является политической. Прошли проверку — но Минюст решил, что мы продолжаем быть «иноагентами». Подали апелляцию, жалобу в ЕСПЧ, и в итоге федеральный Минюст нас исключил из списка «иноагентов«.

Какие после нового указа ФСБ перспективы у организаций, защищающих права военнослужащих в России?

— Этих организаций не так-то много, и каждая из них сама будет решать, что делать дальше. Что касается конкретно нас — мне очень важно проговорить, что нет линейной связи между указом ФСБ и нашим решением изменить работу. Да, мы оценили наши риски, но указ ФСБ — не единственная причина, мы не приняли решение внезапно, после того как он вышел — мы обсуждали это и раньше. Сказалась ситуация в стране в целом. 

То, что мы решили прекратить деятельность по защите прав военнослужащих после указа ФСБ — неправда. Мы не имеем морального права прекращать ее сейчас. Но мы теперь не можем собирать информацию о происходящем в армии и выдавать ее вовне. Раньше, к примеру, мы могли, чтобы разобраться, взять у солдата глубинное интервью, в ходе которого прояснилась бы ситуация в части. Мы еще и собирали информацию, чтобы готовить отчеты для властей России и для международных организаций. Теперь у нас нет такой возможности. 

Что вы в таком случае можете делать? 

— Можем консультировать солдат в режиме диспетчера, можем оглашать сведения, собранные кем-то другим, можем связывать тех, кто к нам обращается, с сообществом семей военнослужащих, где они получат помощь. То есть, по сути, мы возвращаемся к тому, с чего начинались «Солдатские матери»: снабжать людей методическими материалами, которые они могут и должны использовать для защиты себя самих, — и перенаправлять их к семьям и матерям военнослужащих, которые имеют опыт отстаивания своих прав. В начале нулевых, когда у нас не было профессиональных юристов, мы так и существовали. Как делала Элла Михайловна (Элла Полякова, российская правозащитница, председатель организации «Солдатские матери Санкт-Петербурга» до 2021 г. — Прим. «Холода») — подводила одну маму к другой: «Объясните ей, пожалуйста, как подготовить заявление». Давать людям информацию и связывать семьи военнослужащих друг с другом — с моей точки зрения, эта деятельность самая важная. 

Когда мать садится и сама пишет заявление, сама знакомится с материалами дела, описывает то, что произошло, ей гораздо сложнее отступить назад. Больше не получится спустить все на тормозах — «ой, мне позвонил замполит, мы договорились». К матери возвращается ощущение ценности жизни ее ребенка. Это ощущение — ценности жизни военнослужащего — сейчас в России утрачено. Его важно вернуть.

Редактор
При участии
Поддержите журнал!
Нам нужна ваша поддержка, чтобы выпускать новые тексты
Поддержите журнал!
Нам нужна ваша помощь, чтобы выпускать новые тексты
Нам нужна ваша помощь, чтобы выпускать новые тексты