«Ощущение, что еще ничего не кончено»

История Ирины Поволоцкой, которая потеряла слух и зрение, но все же стала актрисой

Ирина Поволоцкая потеряла слух в раннем детстве. Зрение у нее было очень слабое, но в районе 40 лет и оно пропало. Несмотря на это, она стала актрисой и режиссером и выступает в международных проектах под псевдонимом «Фиолетовая Фея Феникс». Поволоцкая рассказала «Холоду», как она научилась жить без слуха и зрения и как театр помог ей принять себя.

До пяти лет я слышала хорошо. Летом я много времени проводила у бабушки в деревне со сказочным названием Белоомут. Я помню голос ветра, шелест листьев, шум трактора на полях, крик петухов по утрам, мычание коров, которые возвращаются с пастбища. Зимой я жила в городе, и родители водили меня в детский сад. И вот однажды случилась эта история. Днем мы в саду играли в снежки, возились в снегу, всем было весело. Воспитательница нас отчитывала за то, что вся одежда мокрая. Вечером у меня поднялась высокая температура. Вызвали скорую, и оказалось, что у меня воспаление легких. Я теряла сознание, не могла дышать. Выжила я тогда чудом. Врачи кололи мне стрептомицин — антибиотик первого поколения. Один из его побочных эффектов — возможная потеря слуха. Мне сделали с десяток уколов. Слух сразу стал пропадать.

Я не очень хорошо помню, как он уходил. Это был медленный и физически безболезненный процесс, который длился примерно год-полтора. Долгое время я еще могла разговаривать по телефону. Мне нравилось звонить в службу точного времени и слушать голос робота. Еще нравилось слушать гудки в уличных телефонах-автоматах. 

Мир был размыт и размазан, как масло по кривому стеклу

Значительное ухудшение стало заметным в тот месяц, когда мне исполнилось пять лет. Помню, как мама ругалась, что я не слушаюсь — она звала меня с кухни, а я не шла. Я оправдывалась, что не слышала ее. Родные стали разговаривать со мной громче, я все реже выходила во двор одна, мне становилось труднее общаться. Мир затихал. Это удивляло, но в том возрасте я еще не осознавала, что меня ждет, и не воспринимала это как трагедию. Помню, как мы сидели в коридоре поликлиники: мама плакала и обнимала меня. Мне было дурно: я очень не любила бывать в подобных местах, а тут еще и мама плачет. Я обнимала ее за шею, мне было страшно. Других чувств не было. В тот день родители узнали от врачей, что я полностью потеряю слух и с этим ничего нельзя поделать.

После этого общение с друзьями очень скоро сошло на нет. Я не понимала, во что они играют, и стала «выпадать» из игр. Меня стали часто игнорировать. В то лето я снова была в деревне. Кажется, бабушка и тетя были не в восторге от меня — ведь я их не слышала. В тот раз меня забрали домой в город раньше, чем обычно.

Ирина Поволоцкая. Фото: Анна Иванцова

К тому моменту, когда я полностью потеряла слух, у меня уже были серьезные проблемы со зрением. В три года мне сделали первую операцию на глаза, в четыре — вторую. Врачи говорили, что это врожденная катаракта. Мне выписали очки с очень толстыми линзами. Казалось, что они весили килограмм, я их ненавидела. В них мир не выглядел четче — он был размыт и размазан, как масло по кривому стеклу. Они сползали, мешали дышать и активно двигаться. Я чувствовала себя уродливой. Когда исчез слух, казалось, что все видят во мне толстолицего слепого и глухого очкарика. 

После детского сада я пошла учиться в экспериментальную группу обучения слепоглухих при НИИД. Там у меня были и любимые учителя, и первые учебники, и двойки, и пятерки. Но там была программа только первых двух классов начальной школы. Дальше я год провела на домашнем обучении — никуда не брали. В итоге родители решились отдать меня в Загорский детский дом-интернат для слепоглухонемых детей. Я провела там около двух лет. Помню работу в швейной мастерской — мы изготавливали мужские трусы и технические салфетки. Еще было вышивание, уход за кроликами, жившими при интернате, экскурсии в музеи и походы в кино. Слабовидящие смотрели фильмы и рассказывали товарищам, которые совсем ничего не видели, что происходило на экране. Все это помнится мне лучше, чем учеба. Я там почти не училась — скорее, отсиживала уроки в ожидании, когда начнется перемена. Мы просто читали заданные страницы из учебников и отвечали на вопросы. Я — голосом, а остальные — с помощью дактилологии. «Загорский эксперимент», когда четверых слепоглухих детей подготовили к поступлению в МГУ, был уже завершен. С тех пор качественное обучение в интернате никого не интересовало — считалось, что достаточно давать нам навыки самообслуживания и заниматься трудотерапией.

Раньше, когда я училась в НИИД, со мной занимались техникой речи. В Загорске таких занятий не проводили, хотя там был специальный сурдологический кабинет и родителям говорили, что уроки в нем проходят. Поэтому за два года я стала хуже говорить. В конце концов родители забрали меня домой. Я полтора года сама занималась по учебникам — читала их в толстых очках и с лупой. Я догнала своих ровесников по программе. Тогда я письменно сдала проверочные работы для поступления в легендарную школу-интернат №30 для слабослышащих. В ней работал известный сурдопедагог Карп Авдеевич Микаэльян, позже его именем назвали эту школу. Я не была слабослышащей — у меня вообще не было слуха. Но Микаэльян лично принял решение о том, чтобы меня зачислить, и стал курировать мое обучение. 

В этой школе была уже серьезная учеба. Было сложнее, чем в Загорском интернате. Другие ученики пользовались наушниками, чтобы слышать учителей, а у меня такой возможности не было. Читать с доски я тоже не могла, даже если сидела на первой парте. Поэтому у меня были индивидуальные занятия с учителями. Вопросы мне писали на листках, а я отвечала голосом.

Я хотела поступить в МГУ — на исторический или психологический факультет, меня очень интересовали эти направления. Когда в детстве я занималась в НИИД, я познакомилась с Александром Ивановичем Мещеряковым — тем самым, который проводил «Загорский эксперимент». Четыре года — до самой смерти — он был на связи со мной, узнавал, как идут дела. Тогда же я познакомилась с «загорской четверкой» слепоглухих, которые позже все окончили психологический факультет МГУ — Саша Суворов, Юра Лернер, Сережа Сироткин и Наташа Корнеева.

В МГУ я не поступила — там не было возможности учиться с такими особенностями здоровья. Поэтому я окончила Московский политехникум по специальности «архивариус». Лекции я переписывала у однокурсников, а экзамены сдавала письменно. Потом прошла заочные подготовительные курсы при МГУ и дальше я «добирала» знания по психологии на разных курсах и в институтах, где была такая возможность. 

Когда я только начинала работать психологом, со многими задачами мне помогали друзья-ассистенты, иногда они участвовали в консультациях. Некоторые клиенты хотели прямого общения, без посредников: они по буквам писали мне на ладони то, что хотели сказать. Постепенно развивались электронные средства коммуникации, и я их быстро осваивала. Чем дальше идет прогресс, тем проще становится работать. Появился специальный брайлевский дисплей — для тех, кто не слышит и не видит.  Текст стало можно наговаривать специальной программе распознавания речи. Те, у кого есть слух, могут пользоваться программой озвучивания текста с экрана. Появились компьютеры, ноутбуки, смартфоны — люди с остаточным зрением могут пользоваться всеми этими устройствами, нужно просто адаптировать шрифт, контрастность и яркость. С появлением интернета и новых технологий и работать, и общаться стало намного проще. 

Я постоянно продолжала обучение, общалась с коллегами в интернете. 20 лет назад на одном из психологических форумов я познакомилась со своим будущим мужем. У нас было много общих интересов. Никаких трудностей в общении не было, ведь сначала мы общались онлайн. Позже, когда на оффлайн-встрече форума мы познакомились уже вживую, он буквально за пару часов освоил дактиль — «ручную» азбуку, состоящую из 33 комбинаций пальцев.

Все это время у меня сохранялось остаточное зрение. Но в какой-то момент начала отслаиваться сетчатка глаза: это происходило постепенно. Сначала я начала слепнуть на один глаз, и, когда мне было 42 года, он полностью перестал видеть. Потом — в 44 года — резко пропало зрение на втором. Пережить это было очень трудно. В детстве принять потерю слуха и частичную потерю зрения было проще. Во взрослом возрасте такие вещи даются тяжелее. На три года я впала в жуткую депрессию. Психологическая подготовка мне не помогала — я понимала процессы, которые происходят в моем сознании, и все равно как будто угасала душевно. 

Фото: Анна Иванцова

Помощь пришла неожиданно. Одна из подруг вдруг предложила мне начать заниматься фламенко. Мы вместе нашли очень хорошую преподавательницу, которая готова была заниматься со мной индивидуально. Возможно, я согласилась пойти на занятия, потому что мне понравилась фамилия этой преподавательницы — Кристалинская. Я знала, что была такая певица, она пела песню про Экзюпери — одного из моих любимых писателей (в песне «Нежность», которую исполняла Майя Кристалинская, упоминается Антуан де Сент-Экзюпери. — Прим. «Холода»). Так я и начала танцевать. С этим новым увлечением ко мне вернулся вкус к жизни. Появилось ощущение, что еще ничего не кончено. Я стала больше заниматься творчеством: писала стихи, прозу. Оказалось, что можно писать картины, даже когда не видишь цветов. А потом я наконец-то воплотила свою мечту.

Когда мы делали первые шаги, никто не верил, что такое вообще возможно. Теперь мы доказали и показали, что «так можно было»

Я с самого детства любила театр. В школе участвовала в постановках, ходила на спектакли с родителями. Когда я была совсем маленькой, мы с папой организовывали кукольные спектакли вместе с соседскими ребятами. Позже мы с друзьями делали по праздниками театральные квартирники. Я мечтала о театральной карьере, но никогда не думала, что эту мечту можно реализовать. В 2012 году я рассказала подруге, как мне хочется заниматься театром, и она предложила создать творческое объединение для слепоглухих людей. Так появился «ТОК»: Творческое объединение «Круг». Мы приглашали хореографов, режиссеров, артистов, проводили мастер-классы и театральные лаборатории. Писали сценарии, пробовали делать свои постановки и снимать короткометражные ролики. Все это стоило немалых денег и не приносило никакого дохода. Мы обошли все инстанции и потенциальных спонсоров, но не нашли поддержки. Так что мы решили сменить вид деятельности, и «Круг» превратился в гончарную мастерскую. Я поддерживала этот проект, как могла, но особенного интереса у меня не было.

А потом меня неожиданно пригласили участвовать в спектакле «Прикасаемые». Его ставил Театр Наций при участии Фонда поддержки слепоглухих «Со-единение».

«Прикасаемые» — это постановка, в которой вместе играют и слепоглухие актеры, и те, кто слышит и видит. Я помогала собрать первый состав слепоглухих актеров и сама играла в спектакле. Наконец-то я оказалась на большой сцене. В финале международной версии спектакля я говорю: «Мечта, мечта, сбываются мечты», и это обо мне. Проект «Прикасаемые» существует уже шесть лет, и он по-прежнему популярен. Он стал международным, его номинировали на «Золотую маску». Потом появились и другие проекты. Недавно в Центре Мейерхольда с большим успехом прошла премьера спектакля «Здесь больше, чем просто селедка», который поставил центр творческих проектов «Инклюзион». Сейчас у меня есть и свой инклюзивный театр COSMOOPERA, который готовит перформансы. 

Сейчас инклюзивное творчество развивается. Есть специалисты, фестивали, волонтеры. Появляются подготовленные актеры с инвалидностью и зрители, которым интересно это искусство. Когда мы делали первые шаги, никто не верил, что такое вообще возможно. Теперь мы доказали и показали, что «так можно было». 

Инклюзивные спектакли очень нужны — чтобы люди узнавали о них, смотрели и не чурались нас, не воспринимали нас как дрессированных обезьян. Чтобы окружающие понимали, как с нами общаться. Есть стереотип о слепоглухом человеке — людям кажется, будто бы мы ментально ущербны. С этим приходится сталкиваться постоянно. Когда приходишь куда-то, люди обычно не знают, как на тебя реагировать, как общаться. Многие вообще не подозревают, что существуют люди с одновременным нарушением слуха и зрения. 

А еще театр придает жизни смысл. Таким людям, как я, нужно место в искусстве. Если у тебя есть ограничения по слуху и зрению, ты фактически лишен возможности взаимодействовать с миром. Зарабатывать себе на жизнь почти невозможно, а найти себе интересную и достойно оплачиваемую работу могут только единицы. Возможность самореализоваться — это настоящее счастье. Без нее ты как будто в вакууме — я называю это состояние «инопланетянин в аквариуме».

Фото: Анна Иванцова
Редактор
Сюжет
Поддержите журнал!
Нам нужна ваша помощь, чтобы выпускать новые тексты
Нам нужна ваша помощь, чтобы выпускать новые тексты