«Все с кредитами, все с малыми детьми — бунт поднимать боятся»

Фельдшер скорой помощи в уральском поселке — о масках со скрепками, злых пациентах и кофе от «Газпрома»

28-летняя фельдшер скорой помощи в уральском поселке городского типа Ачит Светлана Кинева рассказала Лизе Миллер о том, как пациенты обманывают диспетчеров, о защитных масках, которые приходится совершенствовать с помощью степлера, и о любви к профессии, несмотря ни на что.

Я работаю в скорой помощи со 2 августа 2012 года. Образование получала в своем родном городе, в Красноуфимском медицинском колледже, а теперь езжу на работу в поселок в 20 километрах. Раньше я работала еще в другом городе — Нижние Серги, это тоже Свердловская область.

Светлана Кинева. Фото: личный архив

Изначально я не пошла [в вуз учиться на врача], потому что родители не имели таких средств, для них это было бы очень тяжело. [После окончания колледжа] я сначала решила поработать, [понять], что это вообще из себя представляет. В итоге решила, что, наверное, не стоит [поступать в медицинский университет], мне достаточно того, что я спасаю жизни, мне это нравится. Получается, что мы четыре года на фельдшера учились — и потом еще тратить шесть с лишним лет, зная, какое у нас отношение вообще в России к медицине… Я думаю, что многого не потеряла.

«Мы планировали ребенка, которого мы так и не спланируем, наверное, из-за этой ситуации»

Я живу с мужем, он сейчас на вахте находится, работает на заводе в Екатеринбурге. Но мне это только на руку по той причине, что я не знаю, что принесу домой с работы. Я одна, мне очень удобно это. [С мужем мы общаемся] по видеосвязи, созваниваемся иногда. У него тоже довольно плотный график, не так часто получается просто поговорить. [К родителям] я сейчас не хожу, с марта их вообще не посещаю. Мы общаемся только по телефону. Я работаю сутки через трое — сижу три дня дома, не хожу никуда, кроме аптеки и магазина.

[За свое здоровье] я на самом деле опасаюсь, потому что есть что терять. У меня есть родители, муж. Мы планировали ребенка, которого мы так и не спланируем, наверное, из-за этой ситуации. Я езжу по людям, которые болеют, — конечно, непредсказуемо, что ты можешь подхватить. Например, у меня вызов был — диспетчер спрашивает: «Контактировали ли вы с зараженными или в окружении кто-то был из зараженных, приехали ли вы откуда-то?». Девушка сказала: «А какая вам вообще разница, кто вы такая, вы в географии ничего не понимаете, вас не касается, откуда я приехала». У нас доходило до такого, что диспетчеру сказали: «Нет, не контактировали», — а я приехала на вызов, и там — сюрприз. Сами сказали, что контактировали с подтвержденным, а теперь боятся, что заразились. Вызвали на головную боль. Я у них мазки взяла, результат отрицательный пришел.

Светлана Кинева. Фото: личный архив

У нас маленькое отделение, всего две бригады. Нагрузка на скорой всегда большая, но за последнее время она возросла в плане вызовов на ОРВИ, температуру, кашель, одышку. Количество вызовов за сутки возросло, но это как повезет. Особенно это в выходные чувствуется, — когда не работает поликлиника, становится очень весело.

Вот смена была, я работала сутки на ОРВИ, а [мой напарник] — сутки на скоростных вызовах. Это ужасно. До коронавируса мы работали вдвоем. Естественно, мы как-то пытаемся друг другу помочь: если вызов тяжелый, например, боль в грудной клетке, низкое давление, — тогда мы стараемся ехать вдвоем, если у меня вызовов [других] нет. Бывает так, что мой напарник побывал один на судорогах, а я ездила на температуру в это же время. Риск осложнения в судорогах, конечно, [выше], для пациента это тоже не очень хорошо. Если, например, какое-то состояние клинической смерти в одни руки — очень тяжело справиться. Я работала два года одна, знаю, что это такое: ты либо качаешь человека, либо ставишь препараты — все, тут больше ничего не сделать, а исход — сами понимаете… Крайне редко чем-то можно помочь. Да даже втроем из этого состояния вывести очень тяжело, а когда фельдшер один на один с этой проблемой, ничем хорошим это, чаще всего, не заканчивается.

«Костюмы у нас одноразовые, но они просвечивающие. У нас есть мальчики под два метра ростом, если они садятся, эти штанишки чуть ли не до колен задираются»

Насчет оснащения — плачевно достаточно, конкретно у нас не хватает масок. Маски есть, но очень плохого качества, такое чувство, что кто-то их шил просто на коленке в подвале или у себя дома. Они, во-первых, очень тонкие, вот эта штучка металлическая, которая должна быть на носу, — она какая-то кривая, заушники отваливаются у каждой третьей маски. Мы их закрепляем степлером. Респиратор нам дали один до конца месяца, а он носится беспрерывно [только] до восьми часов. Я задавала вопрос нашему главному врачу: «А нам как носить, будут еще маски?». Он сказал: «Ну вы же не на каждый вызов ее надеваете?». То есть я приезжаю со скорой помощи на базу и не знаю, как я могу этот респиратор обработать: чисто обрызгать спиртом сверху, изнутри и дать ему просушиться, — а потом мне приходится снова надевать его же. Как бы не очень приятно.

Костюмы у нас одноразовые, но они просвечивающие. У нас есть мальчики под два метра ростом, если они садятся, эти штанишки чуть ли не до колен задираются. Поэтому о какой безопасности вообще может идти речь?..

У нас коллектив маленький, все с кредитами, все с малыми детьми — и бунт поднимать боятся, потому что не хотят терять работу. В этом поселке [работают] местные, им некуда пойти. Это только в другой город [переезжать], больше никуда не пойдешь, не наездишься.

Маски с оборванными резинками. Фото: Светлана Кинева

Я была на больничном с 5 по 20 мая. Во время самой болезни я сдавала два раза [тест]. В первый день, 5 мая вечером, я почувствовала все симптомы [Covid], мне было плохо. Я сразу же поставила в известность старшего фельдшера, дежурного врача и уехала в свой город [Красноуфимск]. Обратилась там в «красную зону»: мне провели для исключения пневмонии КТ, взяли мазки, затем я уехала домой. На КТ было все нормально, но это был первый день, когда у меня проявились симптомы. Наверное, не совсем было целесообразно делать КТ, потому что там все равно ничего бы не было видно.

На следующий день я вызвала участкового терапевта на дом. Ко мне пришла женщина, сказала: «На данный момент я у вас симптомов не вижу, температура нормальная, да, жесткое дыхание в легких, да, горло красное, глаза красные, но давайте, вы трудоспособная, я вам сначала открою, а потом закрою больничный по остеохондрозу». Я сказала — нет, так нельзя делать, я болею, я работаю с «ковидными», вожу «ковидных», езжу к контактным, беру мазки. Она согласилась: «Давай тогда больничный у тебя будет по ОРВИ». Я сказала «хорошо», и она меня на следующий день отправила сдавать анализы крови. На прием я ходила раз пять, а симптомы все сохранялись. Мне ставили ОРВИ, отправляли к ЛОРу, все смотрели. В общем, лечили меня, лечили — мне кажется, оно уже просто само по себе прошло. КТ мне больше не делали, врач посчитала, что необходимости нет, что в легких все чисто.

Второй мазок мне не хотели брать. То есть 5 мая взяли, а последний мазок взяли где-то числа 15 — пришлось нажать. Результатов все так же нет, как и результатов первого мазка. Больше тестов никто мне делать не будет, — может быть, возьмут на работе, я на это надеюсь. Завтра я уже выхожу на работу. Симптомов у меня никаких нет, только крайне редко сухой кашель.

Сейчас по Ачитскому району [выявили заражение] у трех человек. У нас не лечат таких пациентов, мы госпитализируем их в соседний город в инфекционное отделение, мазки берем прямо на вызове. Это при условии, что у меня есть подозрения. То есть я сама такой диагноз поставить не могу. Если люди приехали из Москвы, из Московской области, то у них мы обязательно берем мазки на вызове. Питер, Ленинградская область, люди с симптомами от 65 лет и старше — им всем сто процентов [берем мазки]. В больнице, куда мы привозим пациентов, есть, по-моему, восемь или десять аппаратов ИВЛ. В принципе, квалифицированную помощь оказать смогут, но, я так понимаю, в любом случае это перевозка в Екатеринбург.

Светлана Кинева. Фото: личный архив

Я работаю на норму часов и зарабатываю в пределах 20 тысяч рублей. С подработками получалось где-то тысяч на 10 больше. Сейчас я не подрабатываю, я от этого отказалась, потому что выгорание: просто устаешь очень сильно психологически и физически. Я нахожусь на ставке, значит, в месяц отрабатываю ровно столько часов, сколько положено, — в этом месяце это 131,6 часа. У коллег, которые работают [сверхурочно], есть переработки. Это было кошмарно, поэтому я и перестала себя насиловать — это на здоровье очень сильно сказывается. Я и так мало мужа вижу, а с подработками мы максимум неделю видимся в месяц. Для семейной жизни это вообще нехорошо.

Денег не хватает. Я понимаю, что есть люди, которые зарабатывают еще меньше и могут сказать: «Да мы вот вообще прожиточный минимум зарабатываем». Сколько у нас он? 12 тысяч, по-моему (10871 рубль — прим. «Холода»). Я бы не сказала, что меня это устраивает, но у меня сейчас нет возможности что-то с этим сделать. [Зарплату во время эпидемии] нам не повысили — я надеюсь, что она меньше не станет. Мне приходили какие-то 4900 рублей к заработной плате плюсом, за что — непонятно. А некоторым даже две тысячи не заплатили. Как делали выбор и что это за распределение — не знаю. У меня нет пока квитка на руках. (Согласно указу губернатора Свердловской области от 7 апреля, среднему медицинскому персоналу, участвующему в оказании скорой медицинской помощи, положена выплата в 15 тысяч рублей. Согласно апрельскому распоряжению президента, фельдшерам скорой помощи, которые работают с больными коронавирусом, положена выплата в размере 25 тысяч рублей. — Прим. «Холода»).

Несмотря на всю рабочую рутину и трудности, я очень люблю свою работу. Скорая — это такой особый стиль жизни. Случайных людей в этой профессии нет.

«Мы не оказываем услуги — я же не приду к умирающему пациенту, не скажу его родственникам: «Знаете, я вот вам хочу оказать услугу реанимации, вы согласны или нет?»»

Отношение пациентов не очень хорошее, я думаю, в большинстве случаев — потребительское. Кто-то благодарен, кто-то не очень благодарен, есть очень борзые пациенты, которые считают нас обслуживающим персоналом, с чем я в корне не согласна. Мы не оказываем услуги — я же не приду к умирающему пациенту, не скажу его родственникам: «Знаете, я вот вам хочу оказать услугу реанимации, вы согласны или нет?». Нет, я все-таки в первую очередь оказываю помощь.

[Эпидемия] не повлияла на [отношение к медикам], в каких-то моментах стало даже хуже: «А почему вы не делаете мне тест? Да вы мне должны, вы мне обязаны». Очень много проблемных людей. Я, конечно, понимаю, что все сейчас боятся, но у некоторых характер, скажем, испортился окончательно. Есть очень хорошие пациенты, которые вызывают [скорую помощь] крайне редко, всегда есть [у них реальный] повод для вызова, соблюдают все рекомендации.

Большинство наших вызовов — это просто смешные причины: просто проконсультировать, просто посмотреть, просто послушать, просто измерить давление, просто измерить температуру. Бывает, что вызывают на боли в сердце, ты приезжаешь, а там температурка неделю 37,1. Спрашиваешь: «Почему вы так вызвали?». «А вы так быстрее просто приедете».

[При этом], если что-то вдруг пошло не так, [лучше] вызывать скорую помощь, потому что некоторые терпят до последнего, а когда мы приезжаем, уже может быть поздно. Есть пациенты, которые отказываются от госпитализации. У меня вот девушка недавно была с пневмонией, у нее действительно были показания, чтобы уехать в больницу, — нет, она ни в какую, написала отказ.

[Количество пациентов с алкогольным опьянением] осталось на том же уровне. Они есть всегда и везде. Человек, который хочет напиться, найдет способ это сделать. Совсем прожженные алкоголики не пьют алкоголь из магазина, они пьют фанфурики, антисептики, всякую штуку разбавленную, бодяжат все, что можно.

У нас есть сеть заправок «Газпром», у них бесплатный кофе [для медицинских сотрудников], если мы заезжаем на заправку, мы можем зайти, нам дадут. Но в последнее время кофе стали давать под роспись. Очень неприятно. То есть: «Вот вам стаканчик, распишитесь, пожалуйста». Говорят, что это сделано, чтобы сотрудники «Газпрома» не злоупотребляли бесплатным кофе.

Светлана Кинева. Фото: личный архив

Помощь [другим странам в борьбе с коронавирусом] — это, конечно, хорошо. Но все-таки, наверное, хотелось, чтобы проблемы сначала решились внутри страны, нужно, наверное, своих защитить, потом остальных. Все-таки это наша страна. Помоги сначала своим, потом помоги другим. С другой стороны, наши отправили гуманитарную помощь, оттуда [тоже] что-то возвращается. Может, в этом есть плюсы. Но все-таки я придерживаюсь того, что нужно сначала своих обезопасить, а потом уже все остальное.

Мне кажется, все-таки распространение [коронавируса в России] идет за счет того, что не соблюдаются меры самоизоляции. Наши люди не все такие послушные, многие относятся со скепсисом, многие не верят, что [это действительно] пандемия, что действительно существует коронавирус, что он угрожает человечеству. Я понимаю людей: дома сидеть тяжело, но, если можно спасти нашу Россию, сидя на диване дома, смотря телевизор, я думаю, стоит это попробовать.

Уже после разговора с «Холодом» Светлана Кинева рассказала, что на станции скорой помощи «появились хирургические маски, хирургические халаты поверх одноразовых, бахилы до колен, начали кормить бесплатно». «С оплатой пока ничего непонятно. Когда я уходила на больничный, респираторов так и не было. Очки герметичные мне муж с работы привез, респираторы тоже муж купил», — сообщила она.

Уже после разговора с «Холодом» Светлана Кинева рассказала, что на станции скорой помощи «появились хирургические маски, хирургические халаты поверх одноразовых, бахилы до колен, начали кормить бесплатно». «С оплатой пока ничего непонятно. Когда я уходила на больничный, респираторов так и не было. Очки герметичные мне муж с работы привез, респираторы тоже муж купил», — сообщила она.

Записала
Сюжет
Поддержите журнал!
Нам нужна ваша поддержка, чтобы выпускать новые тексты
Поддержите журнал!
Нам нужна ваша помощь, чтобы выпускать новые тексты
Нам нужна ваша помощь, чтобы выпускать новые тексты